Диасофия как она есть
Главная  Диасофия как она есть  Ковалев
Решимость мыслить
(Диалектическая феноменология Алексея Лосева)

Статья была написана в 1993 году. Опубликована в  журнале  «Высшее  образование  в  России»,  1993, №4.
Мы, конечно, не вполне понимаем, что с нами сейчас происходит. А может, и вовсе не понимаем. Налетел какой-то вихрь, настоящий смерч истории, разметал во все стороны привычное и понятное, подхватил нас и понес в своем бешеном танце к пугающим неизвестностью пределам. Мощный порыв ветра времени почти мгновенно выдул из наших мозгов пыль былых представлений. Словно чья-то невидимая рука легкомысленно стерла с дискеты нашей памяти все, что казалось незыблемым, неоспоримым и родным. Душевная опустошенность и умственная исчерпанность составляют сегодня общую атмосферу нашего существования.

Не надо сетовать, не надо бежать вдогонку за тем, что улетело. Спиноза как-то сказал: «Не плакать, не смеяться, но понимать». Последуем же его призыву. Теперь, когда иллюзии отброшены и нас окружила пустота и нельзя больше укрыться за валом того, что не нами создано, продумано и выстрадано, ничего не остается, как углубиться в себя, отыскать свои основания, короче, начать, наконец, мыслить.

Сегодня впору задаться вопросом: а мыслили ли мы когда-нибудь? И умеем ли мы вообще мыслить? Вопрос звучит диковато, но только на первый взгляд. Его не раз в том или ином виде ставили философы. В нашем веке Мартин Хайдеггер вопрошал: «Мыслим ли мы в собственном смысле слова», – но, кажется, не был услышан. Еще он говорил: «Мы попадаем в то, что называется мышлением, когда мыслим сами. Чтобы нам это удалось, мы должны быть готовы учиться мыслить». Секрет прост: мыслить самим. Не прятаться малодушно за спинами великих, а решиться встать на их путь и иметь волю пройти его до конца. Додумать до конца, до последней возможности хотя бы одну мысль. И тогда однажды, в один какой-то миг наш ум и наше сердце замкнуться на некий бесконечный контур и мы обретем свой, собственный путь.

Среди идейной неразберихи и духовного разброда, постигших наше общество, культуру, науку, образование по той же причине боязни или неспособности доходить, по выражению поэта, «до оснований, до корней, до сердцевины», прямым укором нашей неосновательности являются наши гениальные предшественники, подвижники духа и мысли, чьи сокровища, извлекаемые нынче на свет божий, пока лишь разбрасываются беспорядочно по поверхности современного сознания, не проникая в его недра, а точнее, не актуализируя их. Вот и нынешней осенью не без громких слов и дежурных восторгов отметила общественность 100-летие Алексея Федоровича Лосева, мыслителя, философа, ученого, младшего современника могучей плеяды творцов серебряного века русской культуры, невесть как выжившего в ледниковый период советских времен и успевшего застать начало «перестроечного» потепления. Лосев, возможно, как никто другой в отечественной философии, жил мышлением и в мышлении. О себе он говорил: «Я потому долго живу, что неустанно размышляю». К этому следует добавить, что мыслил он также и за нас, но так продолжаться не могло вечно. Ресурс безмыслия исчерпан, и наша жизнь теперь зависит напрямую от собственных мыслительных усилий. Алексей Лосев, его философская система, метод познания, всепоглощающая жажда истины, его судьба и личность в совокупности своей образуют мощнейшее силовое поле, способное вывести наш интеллект из состояния прострации.

Каким он был, Алексей Федорович Лосев, философ, ученый и человек? Что он может поведать тем из нас, кто ощутил в себе решимость мыслить? Жизненный путь философа не был устлан розами, скорее шипами от них, но так уж повелось в истории, в России же стало правилом. Полная дерзновенных надежд, усиленных занятий науками, философией, древними языками, общения с цветом русской интеллигенции дореволюционная юность; отчаянная, безрассудная схватка за интеллектуальную свободу в 20-е годы, выразившаяся в создании знаменитого восьмикнижия философских трудов и закончившаяся лесоповалом на Беломорканале; последующая четверть века духовного одиночества, насильственного прозябания в роли заштатного профессора с прямым запретом органов на занятия философией и публикации; наступившая затем эпоха «позднего Лосева», протекавшая в неутомимой, ежедневной, кропотливой работе, главным итогом которой стала многотомная беспрецедентная в мировой науке «История античной эстетики», не говоря уже о сотнях статей и монографий по вопросам множества областей гуманитарного знания, – такова общая канва судьбы нашего выдающего соотечественника. Стоит ли упоминать, что богатство сие прошло сквозь сито наших душ, осело невостребованным где-то на пыльных полках библиотек, а научный истеблишмент с позорным постоянством делал вид, что гения не существует.

Лосев поражает разносторонностью своих познаний и исследовательских интересов, которая всегда в нем сочеталась с неизменным прикасанием к глубинным, сущностным слоям постигаемой реальности. Непросто сразу, с наскока, перечислить все сферы, в которых он сказал свое весомое, веющее свежестью и неповторимостью слово. Помимо чистой философии и утонченных диалектических построений, ему принадлежит серьезный, столь же неоценимый, сколь и неоцененный, вклад в эстетику, историю, логику, языкознание, мифологию, лингвистику, искусствоведение, аритмологию. А куда, к какой отрасли отнести его учение об имени, не только выходящее за рамки науки о языке, но и не вмещающееся вполне в предмет философии языка? А философия истории, времени, личности, мифа? А теория символа? Лосевское творчество переливается через края разграфленной сетки принятых классификаций, терминов и неподвижных дистинкций, смело сближает отдаленные области и мастерски разграничивает многое из того, что неправомерно перемешано в нашем познании, показывает реальную возможность возникновения и развития новых видов знания, открывает потенциальный простор для небывалых поворотов ищущей мысли.

Изначальные интуиции, реализовавшиеся в ветвистом древе философских и научных изысканий Лосева, имеют своим истоком его капитальнейшие штудии всего многообразия античной культуры. Сила, точность, строгость лосевского мышления вырастают из стремления сохранить и развить применительно к интеллектуальным запросам XX века лучшие традиции античной диалектики, прежде всего платонизма и неоплатонического идеализма, а также идеализма немецкой классической философии. Философ легко и естественно вводит в свой логический оборот целое созвездие понятий из античной философии и придает им современное звучание и смысл. Чувствуется, что они действительно работают у него, обретая энергию и обаяние живых философских категорий. Перед глазами читателя разворачивается непередаваемая игра и взаимопереход диалектических моментов, которые определяются как логос, эйдос, топос, интеллигенция, миф, символ, личность, имя, единое, иное, меон и т. д.

В духовном универсуме античного мира Лосевым выделяются два полюса, две предельные формы выражения этой культуры, как бы ее широта и глубина. Это – мифология и диалектика. Лосев, вычленив из исторического материала эти противоположные формы постигающего сознания, представляющие собой соответственно конкретно-бытийную смысловую выраженность и сам чистый, в логической сфере пребывающий смысл, показывает их фундаментальную природу в структуре человеческого духа. Вся присущая нам действительность есть жизнь, т. е. та или иная степень погруженности в иное, наша захваченность внешним становлением и текучестью, и мысль, т. е. познание сущности жизни как воспроизведение последней в ее идее. Согласно Лосеву, самосознательным (по его терминологии, интеллигентным) коррелятом жизни является миф, а мысль в своем адекватном выражении есть диалектика. В одной из своих ранних книг философ так и заявляет: «Диалектика – точнейшее знание в понятиях. Она в понятиях данная живая жизнь. Как точное знание в понятиях, она, быть может, дальше всего от жизни, которая и не точна, и не понятийна. Но по своему предмету диалектика и есть жизнь, и нет никаких конструкций, которые бы ближе, чем она, подходили к жизни». О мифе Лосев говорит, что он «не идеальное понятие, и также не идея и не понятие. Это и есть сама жизнь». Иными словами, миф не вымысел, не фикция, не произвольная фантазия, как нередко принято думать, он – жизненность, бытийность идеи, смысла, полное его осуществление в плане явленном, налично данном. В диалектике жизнь мыслится, а в мифе мысль живет. Миф – питательная среда мысли, поэтому любое мышление, всякая диалектическая система корнями своими уходит в подземные пласты мифа, «всегда имеет под собой определенную мифологию», как доказывает Лосев в своей «Диалектике мифа». Кстати, само название этой бесшабашной, совершенно скандальной для начала 30-х гг. книги весьма красноречиво: ее автор человеческую реальность понимает как единораздельность диалектики и мифа, то бишь познания и жизни.

Алексей Лосев был прежде всего философ и потом уже ученый, мифолог, культуролог. Отсюда его неуемная страсть к логически выверенным формулировкам и трепетное, ревностное отношение к диалектике и постоянное любование ее внутренней красотой. Пожалуй, трудно найти в нашем позитивистском веке философа, даже среди знаменитых, который бы не только декларировал свою любовь к диалектике, но и на деле, с таким же тщанием, филигранностью и упоением ткал ажурные узоры из прочнейших цепей понятийных необходимостей, как это делал Лосев. Однако никогда не превращал он свое любимое занятие в самоцель. После Гегеля, после достижения диалектической теоретической целостности, она могла иметь по большей части прикладное значение, но реальное применение ее для целей осмысления и решения задач в конкретных областях познания едва ли было у кого-нибудь заметно успешным. Можно без преувеличения утверждать, что Лосев в этом отношении представляет собой какое-то удивительное, труднообъяснимое исключение.

Эволюция науки, равно как и внутренний ход развития философии, тогда, в первой половине столетия, вынуждали искать точки соприкосновения научной и философской форм познания, и Лосев разработал весьма плодотворный вариант такого объединения. Как для науки с ее завороженностью эмпирией, так и для философии, не переступающей порога ноуменального царства, всегда была непреодолимой мерцающая, неуловимая грань между предметной, вещной реальностью и ушедшей вглубь себя мыслью. Наука, занимаясь частичностью, дробностью бытия, за деревьями не видела леса, философия, вращаясь в континуальном круговороте категорий, никак не могла пробиться к конкретике живой, здесь и теперь сущей действительности.

Познающий разум необходимо требует полноты самовыражения, его цельная сущность, всеобщее, мысль как таковая способна модифицировать себя в любую единичность, факт, событие, точно так же, как оттолкнувшись от их случайного, преходящего образа, вернуться обратно в свою абсолютную простоту. Лосев, прекрасно зная об этом всемогуществе интеллектуальной субстанции, сосредоточил свое внимание на всех подробностях ее перетекания в меон (инобытие), конечным состоянием которого является рассеянность, распыленность материальных тел и процессов. Эту эманацию абсолютной сущности во внешнее бытие он называет «именем», посвящает ему, кроме отдельных глав и многих рассуждений в других сочинениях, обстоятельную, глубоко аналитическую книгу «Философия имени» и вообще считает себя философом имени.

Будучи по своим исходным познавательным интенциям обращен от единства смысловой стихии к ее бесконечным бытийно-выразительным воплощениям, Лосев вносит новацию в традиционную логико-диалектическую триаду, которая в системах германского идеализма всецело относилась к сфере чистого смысла, и дополняет ее четвертым элементом – «фактом», т. е. инобытийной формой смысла, так что всеобщая логическая конструкция получает вид тетрактиды. Троичность идеального мира из себя самой порождает четверичность материального мира, что было лишь намечено в гегелевской «Философии природы», а у Лосева достигает степени теоретической завершенности. Тем самым была совершена попытка нащупать связующую нить между знанием, фактуально выраженным, в конечном счете – научным и знанием, созидающим себя из собственной процессуальности, т. е. философским знанием.

Ясно, что слияние научного и философского знания в единый гнозис если и протекает в сопровождении обычных спонтанных метаний размышляющего ума, то в основе своей опирается на прочную, в достаточной мере продуманную методологическую базу. По Лосеву, это – высшее знание, ведение, которое «есть синтез логоса и эйдоса, мышления и видения».

Лосев умел видеть и воспроизводить в философской форме единство мифа и диалектики, т. е. соцерцательно-внерефлективного постижения и логического конструирования, и у него эти способы познания сливаются в единый метод, которому он дает название феноменолого-диалектического. Вот что он пишет о нем в «Диалектике художественной формы»: «Можно задаться целью простого смыслового описания феномена, не вдаваясь в объяснительный анализ его категориальной структуры как чего-то целого и единичного, в особенности в его связях с другими цельностями. Такой метод необходим для установки первоначальных отправных точек зрения диалектики, ибо последняя как раз занята не только «смыслами», но и «фактами». И факты эти надо вначале увидеть, а потом уже строить их диалектику. Отсюда я нахожу возможным говорить о феноменолого-диалектическом методе, предполагая, что хотя оба они – как методические структуры – совершенно различны, все же прикровенно друг друга предполагают и обосновывают, и истина – только в их единстве». Эйдетический, или феноменологический метод, разработанный Гуссерлем, и диалектический метод, творцом которого является Гегель, были Лосевым синтезированы в цельный феноменолого-диалектический метод, позволивший его автору достигать небывалого по своей результативности соединения научного и философского планов рассмотрения. В создании этого метода – великая заслуга Лосева перед философией и наукой, заслуга, которую, по-видимому, так никто и не оценил по достоинству. Стоит задержаться на нем и попытаться понять его.

Вся история познания (и сознания) может быть рассмотрена и истолкована как развивающаяся оппозиция созерцания и рефлексии. Созерцанием формируются, вычленяются из хаоса эмпирический данных предметы познания, рефлексией производится их идеальная реконструкция путем углубления в их сущностный смысл, отыскания их самости, самотождественности. В системе координат лосевской философии это именуется постижением эйдоса и логоса вещей. Созерцание познает явления, феноменальный слой бытия, тогда как рефлексия постигает ноумены, т. е. суть и корни вещей. Созерцание феноменов, являющихся, фиксированных смыслов, приобретающее системный и систематический характер, составляет род познания, охватываемый понятием феноменология. Постижение логоса вещей, мысленное восстановление их смысла есть диалектика. Исторически феноменологическое знание положило начало частным наукам, в первую очередь естественным, диалектическая спекуляция явилась порождающим принципом философии, даже если в конкретных философских построениях он и не выдвигался в качестве основополагающего.

Феноменология – это первоначальное знание вещи как определенной осмысленности, это созерцательное схватывание и формулирование всех возможных видов и степеней смысла, заключенных в исследуемых предметах, на основе их адекватного видения. Феноменология не проводит, в отличие от диалектики, некоторого отвлеченного генерального принципа, приводящего в порядок разрозненные, спутанные факты, она есть зрение и узрение смысла как он существует сам по себе и потому она – смысловая картина предмета. «Феноменология, – констатирует Лосев в «Философии имени», – там, где предмет осмысливается независимо от своих частичных проявлений, где смысл предмета самотождествен во всех своих проявлениях. Это и есть единственный метод феноменологии: отбросивши частичные проявления одного и того же, осознать и зафиксировать то именно, что во всех проявлениях одно и то же». Феноменологически возникают, выделяются научные понятия, абстракции, идеализации, положения, постулаты, устанавливаются законы, закономерности, последовательности, ряды. В принципе, образование любых обобщений, общих понятий, категорий есть процесс феноменологический, более того, сам естественный разговорный язык, не только язык науки, возник феноменологическим путем. В каждом высказывании предмет, о котором идет речь, в каком-то отношении необходимо дан нам адекватно. «Нет ни мысли, ни слова без того, чтобы вы не знали, какой именно смысл в данной мысли и в данном слове», – замечает Лосев по этому поводу. Феноменология, собственно, только это и предполагает и ничего сверх этого.

Все, чем занята феноменология, можно кратко сформулировать как изолирование смыслов, т.е. вынесение их наружу, в область дискретного бытия из состояния слитности со всеобщим, абсолютным смыслом. Феноменология, взятая сама по себе, есть чистая аналитическая деятельность, стремление рассыпать целое на составные части, а их, в свою очередь, подвергнуть разложению и так далее без конца. Путь естествознания подтверждает его феноменологический характер, поскольку история наук о природе – это серия последовательных попыток свести те или иные целостные уровни природной реальности к взаимодействию составляющих их элементов. Феноменология в своей обособленности, как видно, есть познание множественности, а не единства, полет в иное, в бесконечность, дивергенция первоначальной цельности единого смысла вещей.

В сущности, феноменологическое знание как таковое нельзя признать истинным знанием, но только предварительным, так как оно не столько объясняет, сколько описывает. Ни одна наука не дает вразумительного ответа на вопрос «почему». Каждый ее ответ – всего лишь видимость такового, зыбкая, оседающая под ногами почва, переход к возрастающему лавинообразно множеству других «почему». Зато наука превосходно отвечает на вопрос «как», она вся – сплошное ноу-хау, потому что постоянно любит доискиваться, как устроена та реальность, которой она интересуется. Заблуждением следует считать мнение, будто наука учит мыслить и сама является мышлением. Наука в целом не мыслит, а, скорее, наблюдает, созерцает и описывает результаты своих наблюдений. Справедливы также и по отношению к научному познанию слова Лосева о феноменологии, которая, «несмотря на то, что она оперирует с живой смысловой динамикой вещи, останавливается на статическом фиксировании статически данного смысла вещи».

Но что тогда надо считать мышлением? При первом приближении, мышление, оно же рефлексия, есть восхождение от абстрактного, преимущественно количественного тождества, доставляемого ему созерцанием, к тождеству конкретному, находящему свое выражение в идеях, которые суть мысли, вобравшие в себя, в свою идеальную сферу необозримое многоразличие внешней реальности. А как же теории, концепции, гипотезы, выдвигаемые наукой? Разве они не свидетельствуют о том, что наука не лишена рефлексии? Да, свидетельствуют, но только о том, что если бы наука была чистейшим созерцанием, то не было бы ни ее предмета, ни ее достижений, ни ее самой. Именно наличию рефлексии наука обязана своими успехами. Созерцание не может осуществиться помимо рефлексии, поскольку является по сути дела ее границей, предельным значением, минимумом, как, например, круг, может быть рассмотрен в качестве вырожденной логарифмической спирали. Созерцание – та же рефлексия в форме инобытия, ее внутренняя определенность, момент покоя в ее самодвижении, который внешне выглядит как крайний предел ее активности, порог, перешагивая через который, она реализует себя в своем качестве производящего, синтезирующего начала.

Рефлексия во времени (что явлено во всяком познавательном акте и вообще в процессе становления науки) всегда выступает второй после феноменологического схватывания, которое служит предварительным условием ее осуществления, но в действительности, по истине, в своем эйдосе, сказал бы Лосев, созерцание есть лишь промежуточная, опосредствующая ступень беспредельного возвращения рефлексии в свою глубину. У Гегеля можно найти следующее описание этой диалектики: «То, что произошло из этого опосредствования, обнаруживает себя в качестве основы и истины того, из чего оно вышло. Для философского понимания весь этот процесс уподобляется потоку, который, приводя к другому, имеет и противоположное направление, в результате чего он оказывает одновременно и обратное воздействие, причем так, что последнее, которое было обосновано предшествующим, теперь обнаруживает себя как первое, как основа». Надо ли доказывать, что рефлексия – это и есть сама диалектика, чья суть заключается как раз в снятии иллюзии, порождаемой феноменологией, что якобы дискретные, изолированные смыслы образуют первооснову мира, из которой-де вырастает и которой определяется вся иерархия мирового бытия.

Из сказанного ясно, что диалектика и феноменология не просто связаны, но представляют собой одно нерасторжимое целое, сторонами, аспектами которого они являются. Феноменология фиксирует смыслы, движется от неопределенного целого к определенности частей, диалектика выполняет вторую половину работы: она всю множественность смыслов опрокидывает в их собственную глубину, которая оживает и проявляет себя вовне. Как утверждает Лосев, феноменология соединяет часть с частью, а диалектика – целое с целым.

В феноменолого-диалектическом методе взаимополагание рефлексии и созерцания ясно осознается и их единство понимается как аналитически порождаемый синтез. Он, этот метод, есть производимое в каждом теоретическом акте одновременное и повсеместное соединение скольжения по поверхности явлений, охвата их широты и проникновения в их сокровенную суть. Горизонтальное, пространственное видение всегда в нем коррелируется с вертикальной, временной составляющей исследуемых явлений, синхронное рассмотрение совмещается с диахронным, так что каждый шаг дискурсии есть вместе с тем усиление интуитивного прикосновения к скрытому истоку постигаемого.

В феноменолого-диалектическом постижении фактически стирается различие между дивергенцией определений и смыслов, с одной стороны, и конвергенцией их понимания, с другой, движение сознания вширь в равной мере означает его погружение вглубь. Здесь подтверждается мысль Николая Кузанского об абсолютной форме, о ее свойстве сохранять себя в своем отрицании, поскольку, по словам философа, «чем более едина и совершенна форма, тем больше ее переход в инаковость есть обратное движение инаковости в форму». Феноменолого-диалектический метод – это стереоскопическое, голографическое зрение, при котором в одно и то же время созерцаются и связываются мыслью воедино передний и задний план панорамы познаваемой реальности, и это – всеобъемлющая память, позволяющая в каждой данной точке исследования не забывать о всех других его фрагментах.

Таковы некоторые положения феноменолого-диалектического метода, открытого Алексеем Лосевым, применявшегося им успешно во всяком размышлении и оставленного в наследство всем, кто хочет знать, что значит мыслить. Наивно было бы считать, что формальное знакомство с методом превратит кого-угодно в философа или хотя бы научит, как надежно управляться с хаотичностью мыслительного потока. Умственные достижения других – не монета, лежащая на земле под ногами, которую стоит лишь поднять, чтобы завладеть ею. Истинная, настоящая мысль, рожденная головой другого человека, для нас скорее высота, до которой предстоит усиленно тянуться, прежде чем она отобразиться в нас глубиной.

Иногда, однако, приходится думать, что великие мыслители являют собой лишь чрезмерные всплески интеллектуальной энергии, уходящие протуберанцами в пустоту непонимания и тупого нежелания следовать за ними. Эти звезды вспыхивают, гаснут, а черное небо остается. Повсюду говорят о свободе, о достоинстве человека, при этом часто забывая или не зная, что все духовно-нравственные ценности проистекают из одного источника – нашей способности мыслить, т. е. удерживать в уме абсолютное. Такие люди, как Алексей Лосев, могли это делать. Может, поэтому мы еще остаемся людьми?

© В.И. Ковалев