Диасофия как она есть
Главная  Диасофия как она есть  Ковалев
Еще раз о религии

Эссе было написано в 2011 году. Хотелось поточнее прояснить для себя сущность религии, а также определиться с вопросом о различии религии и философии. Публикуется впервые.
Что есть религия? Пока вопрос не поставлен, нам кажется, мы знаем, что она такое. По крайней мере, у каждого есть о ней некоторое представление, позволяющее отличить религию от всякого другого духовного явления. Но отличить не значит различить и тем более познать сущность постигаемого предмета в форме понятия. Как только мы от представления перейдем к размышлению, сразу же почувствуем сумятицу в мыслях, увидим, что известное и привычное на самом деле нами не познано, что суть его таится в такой бездне, о существовании которой мы даже не подозревали.

Тут, конечно, могут возразить, заметив, что кто же не знает о неизмеримой духовной глубине религии, о том, что в основе ее лежит связь человека с богом, с абсолютной реальностью, с неизреченным истоком нашего бытия. Подобные метафоры можно множить до бесконечности, они не более чем всё те же представления, хотя и предельно обобщенные, и сквозь их частокол сущность религии ускользает почти беспрепятственно. Значит, наша задача заключается в простейшем действии – совершить умственное усилие и вырваться за пределы представления, т.е. начать, наконец, мыслить в собственном смысле слова.

Религия как предмет осмысления рассматривается теологией, философией, такими науками, как религиоведение, культурология, социология. Подходов и интерпретаций необозримое множество, и тот, кто найдет в себе силы пробежаться по этому массиву воззрений, в конце обнаружит, что он совсем перестал понимать, что же такое религия. Древние, видимо, правы: от многого знания много печали. Этой каше представлений обычно недостает главного – того, что, подобно магниту, выстраивает эмпирические данные вдоль силовых линий поля сущности, – недостает понятия. Есть всевозможные определения религии, всяческие суждения и рассуждения о ней, описания ее свойств и признаков, но это помогает лишь распознать ее среди форм духовной жизни. Действительное познание религии начинается тогда, когда устанавливается ее понятие.

Понятие, говоря попроще, есть то, благодаря чему мы способны понимать что-либо. Именно понимать, т.е. улавливать смысл рассматриваемого, а не просто знакомиться с ним, иметь о нем те или иные сведения. Наивны те, кто, согласно расхожему мнению, считают понятие абстрактной формой мышления, обозначающей некоторый класс предметов или явлений, выделяемый по общему для них признаку. Если понятие и является формой нашего, субъективного, мышления, то лишь потому, что оно, прежде всего, есть принцип всякой реальности. Понятие – это бесконечная, творческая, внутренняя форма вещей, которая заключает в себе всю полноту их содержания, а значит, вместе с тем служит его источником.

Выйти в исследовании на уровень понятия означает выделить всеобщее основание изучаемой системы, увидеть некоторую генетически исходную связь ее элементов, а вовсе не абстрагировать одинаковое в ее свойствах. Нахождение исходного, существенного, всеобщего отношения как основы внутреннего единства некоторого целого открывает возможность проследить происхождение его частных особенностей из этого базового отношения, так сказать, мысленно «вырастить» конкретику наличного целого из первоначального зерна.

Теперь нам предстоит сосредоточиться на таком всем известном и каждому самом близком и, увы, самом таинственном феномене, как сознание. «Я знаю все, не знаю лишь себя», – сказал однажды поэт. Будем в ключевых свойствах сознания искать глубинные корни религии.

Сознание по своей природе есть чистый опыт различения. Оно само себя различает, вступает в отношение с самим собой, взаимодействует с самим собой, и в этом различении сливается с самим собой. Нетрудно заметить, что сознание может быть объяснено только из себя самого, в отличие от всего иного, внешнего. Объяснение внешних отношений из них самих возможно лишь частично, поскольку требует беспрестанного перехода к другим основаниям по причинно-следственной цепочке, уходящей в дурную бесконечность. Сознание же есть внутреннее по определению, вся его бесконечность содержится в нем самом, и ему, стало быть, нет нужды отыскивать причину своих особенностей где-нибудь за пределами самого себя. Сознание, в силу своей абсолютной целостности, чем бы оно ни занималось, как бы ни теряло либо отрицало себя, реально не совершает перехода к безусловно иному, к тому, что не есть оно само, а всегда остается при себе самом, даже если не понимает этого.

Итак, мы говорим о бесконечности сознания, между тем как в нем явно наличествует также и конечный аспект – обычно все то, что связано с единичностью индивидуума, его случайной, преходящей формой, с одной стороны, и с определенным наполнением сознания, его предметностью, с другой. Сознание в одно и то же время бесконечно и конечно. Оно бесконечно по сути, по своему понятию и конечно по своей реальности, по тому, как оно конкретно существует и действует. В этом изначальном противоречии заключается бытийственная трагедия сознания, которая непереносима для него и настоятельно требует своего разрешения.

Конечность, ограниченность сознания выражается в том, что оно как существенно у-себя-бытие находит в себе некоторую предлежащую ему данность, нечто иное, сугубо объективное. Получается, что его внутренняя бесконечность ограничена чем-то ей не принадлежащим и ей, таким образом, как формальной, бессильной субъективности прочно противостоит такая же замкнутая на себя объективность. Так сознание поначалу воспринимает себя, не видит себя в своем собственном содержании и потому выносит его вовне в качестве самостоятельно существующего. Все его свойства оказываются принадлежащими внешним вещам, окружающим его предметам и стихиям, весь мир представляется видимым, налично данным, непосредственно осязаемым сознанием. В этом заключается загадка тотального магизма, присущего первобытному сознанию в его отношении к внешней реальности.

А что же бесконечность, самотождественность сознания, именуемая самым коротким словом «я»? Будучи еще пустой, совершенно абстрактной, она также проецируется вовне, оказывается за пределами сознания. То, что только внутренне, подобно геометрической точке, только внешне. Гегель называл такой уровень сознания субъективным духом, главное определение которого состоит в том, что он относится к себе как к другому. Эта архаическая ступень сознания воспроизводится в раннем детском возрасте каждого человека, когда ребенок называет себя в третьем лице.

Сознание как «я» (субъективность, бесконечность, идеальность) и сознание как предметность (объективность, конечность, реальность) вовне себя, в своем пред-ставлении распадается на эти ставшие равнодушными друг другу противоположности, которые столь же внешни, а то и чужды самому сознанию. Притом предметность, как было сказано, принимает вид всеобщей непосредственной связи всего со всем, а субъективное, бесконечное начало получает форму некоторой обобщенной самости, личностности, можно сказать. Вначале именно личностность, пребывающая где-то в невоспринимаемом внешнем пространстве, а не личность, выступает для сознания обобщением его «я». Эта личностность, как некая неопределенная воля и такое же расплывчатое самосознание, концентрируется – в представлении сознания – в тех или иных образах, стоящих за природными объектами и явлениями.

Такова та отправная точка, откуда сознание начинает свое движение к тому, чтобы обрести себя, снять свое самоотчуждение, узнать и принять себя в себе самом. Сознанию еще только предстоит прорвать оболочку своей единичности, пробиться к себе как всеобщему, бесконечному, абсолютному бытию. Но так как сознание еще целиком внешне самому себе, оно вынуждено устанавливать отношение со своей проекцией, вступать во взаимодействие с собой как иным себе самому. Здесь как раз и обозначился тот пункт, где берет свое начало религия. Инаковость, конечность сознания подлежит снятию, и религия есть тот первоначальный способ, посредством которого оно стремится осуществить свою кардинальную цель.

Если вдуматься, любое наше действие, кроме выполнения своей непосредственной задачи, всегда так или иначе соединяет сознание с самим собой, снимает его саморазорванность, дает прирост целостности. Этот момент возвращения сознания к себе из своей инаковости на заре человечества выделился в особый вид деятельности – особый лишь по видимости и всеобщий по сути. Речь идет, разумеется, о религии, деятельности, главная цель которой – восстановление целостности сознания и удержание его в единстве с самим собой. Сознание в любом своем акте так или иначе снимает свою относительность, условность, зависимость от внешних обстоятельств и утверждает (а для себя подтверждает) свою абсолютную, совершенно безусловную природу. Первейшей формой этого утверждения и подтверждения абсолютности сознания является религия, которая, по словам Гегеля, как раз и есть та сфера, «где конечное сознание возвышается до абсолютного».

Возвышение сознания как таковое, его воспарение к тому, в чем нет предела, есть то, что обычно называют духовностью, поэтому религия и духовность в своем истоке понятия тождественные. Религия есть погружение сознания в свою конечную цель, в которой оно знает себя самодостаточным, свободным от соотнесения со всем иным, и потому, как замечает опять-таки Гегель, «к этой конечной цели возвращаются все другие цели и то, что ранее имело значение для себя, исчезает в ней. Ни одна цель не выдерживает противопоставления ей, и только в ней все они находят свое завершение». Следовательно, все желания и поступки человека, как бы далеко они не отстояли от духовных устремлений, прямо или косвенно испытывают на себе мощное, во многом непреодолимое воздействие этого сгустившегося до чистой силовой субстанции состояния сознания.

Надо четко уяснить, дабы не путать религию с теми или иными формами умозрения, что она в своей основе есть не мыслительная деятельность, не теоретическое отношение к реальности, не размышление о сущности бога и т.д., а скорее, наоборот, является практикой как таковой, действием по осуществлению абсолютной цели. Именно поэтому элемент культа, некоторого священнодействия в любой религии является ее центральным моментом. Религия – это обязательно поклонение священному, благоговение, почитание как определенная система внешних действий и связанных с ними внутренних состояний сознания. Если ничего такого нет, то это уже может быть чем угодно, но только не религией.

Религиозная догматика и мифология, а также богословская апологетика – не более чем наработанное сознанием при помощи фантазии и представления объяснение себе самому, чем же оно на самом деле занимается. Потому-то в религии нельзя, вопреки весьма распространенному мнению, видеть искание истины, мучительный духовный поиск, что присуще работе мышления, но она скорее есть утверждение и сохранение открывшейся разуму истины путем ее бесконечного повторения в обрядах, мантрах и молитвах. Поскольку религиозное сознание считает себя пребывающим в самой сердцевине истины, то все его усилия направлены главным образом на то, чтобы удержаться в этом средоточии, уберечься от неумолимого сползания в низины обыденной действительности, пронизанной пошлостью и тяжкими заботами о хлебе насущном.

Религия, как уже говорилось, есть первоначальный, неопосредствованный рефлексией способ снятия инаковости, ограниченности сознания, поэтому она – чистая достоверность истины, т.е. неразличенное еще единство субъективного и объективного. Не отстраненное размышление, а неизъяснимое свидетельство духа, его дуновение является главным критерием истинности для религиозного убеждения. Достоверность – это просто несомненная данность наличия чего-либо, без вопроса об основании этого наличия. Достоверным в сознании является все то, что находится вне сомнения, вне отрицания, т.е. всякая положительность, тождественность, непосредственность, например, факт собственного существования «я». В достоверности как таковой еще не выявлено различие объективной и субъективной сторон истины, и эта их абстрактная тождественность и есть само сознание. Здесь сознание имеет дело с собой как с чем-то пустым и бессодержательным, выступает как голая субъективность, как знание лишь того, что «аз есмь», а его предметность, определенность, таким образом, находится вне его как некоторая данность, объективность.

Сознание как опыт различения есть прежде всего познание и самопознание, ему трудно, вообще невозможно остановиться на уровне простого созерцания истины, которое в сфере религии выступает как вера, верование, заверение, уверенность. Все эти формы достоверности боятся рефлексии, сомнения, мысли и рано или поздно попадают в жесткие клещи последних. Религия в своей истории не могла избежать грехопадения мышления, параллельно ее развитию появились также недоверие, скептицизм, неверие, атеизм как последовательные этапы распада первичной целостности сознания.

В принципе всю человеческую жизнь можно истолковать как постоянное колебание между путем и убежищем. Наш ум – путник, бредущий по тернистой дороге познания, вечный странник, ищущий истину. Разум неугомонен, есть чистый непокой, движение, поиск. Религия, напротив, – прежде всего убежище, притом весьма благоустроенное, область покоя, успокоения в сознании. Религия – то место в сознании, где все проблемы решены, где получены ответы на все вопросы, где снята боль бытия. Религия по своей деятельной сущности есть организация нахождения сознания в точке покоя, в убежище. Все, что нарушает этот покой, наносит удар в самое ее сокровенное ядро, а потому ей присущи общеизвестные консервативность и нетерпимость к другим верованиям и пониманиям, нередко перерастающие в фанатизм и агрессию против них.

Для религиозного сознания существует только достоверность абсолютного, в которой оно растворено и, значит, не предметно для себя самого, не способно иметь понятие о себе самом. До понимания сущности религии поднимается философия, которая есть познание того, чтó в религиозном опыте непосредственно дано лишь в форме достоверности. Философия, различая то, как истина существует для сознания, и то, чем она является сама по себе, тем самым постигает ее как различие различий, т.е. как бесконечно саморазличающееся единство. В философском познании, следовательно, достигается постоянное восстановление, удержание в сознании абсолютного как бесконечного отношения к себе.

Таким образом, проясняется существенное различие между религией и философией, этими двумя способами отношения сознания к себе как абсолютной реальности. Религия на самом деле есть удержание абсолютного в себе путем удержания себя в абсолютном. Философия же, наоборот, есть удержание себя в абсолютном путем удержания абсолютного в себе. Вот такая нехитрая диалектика. Поэтому-то в религии, в отличие от философии, совсем не требуется никакое размышление, напряженная работа ума, умение двигаться в чистых понятиях, а только упование, молитва, совершение обряда, позволяющих подольше пребывать в объятиях божества. Эти объятия суть блаженство, благостность, сладчайшее ощущение единства, умиротворения и примирения со всем иным.

Философия вырастает из мистического опыта, наработанного в различных религиях и религиозных системах, каковой есть опыт личностного переживания взаимодействия с абсолютным, с богом. Религия же, будучи по методу коллективным радением, в процессе которого личность растворяется без остатка в общем восторге, всегда достаточно настороженно относилась к своим адептам-мистикам, потому что чуяла в их духовной практике начало пути, ведущего к чуждой ей заботе по удержанию абсолютного в себе. Эта устремленность личности к погружению в себя абсолютного как тенденция содержится во всех развитых религиозных системах. Такое погружение выступает как особое состояние сознания (сейчас его часто называют «измененным»), которое, например, в индо-буддизме именуется адвайта, самадхи, джняна; в каббале – девекут; в христианстве – исихия; в суфизме – фана; в трансперсональной медитации – божественное сознание.

Философия, отталкиваясь от мистического опыта, приходит к познанию религии как лишь ступени к пониманию абсолютного, бога как неиного. Как неиного тому сознанию, в котором бог проявляет себя. В религии инаковость бога по отношению к постигающему его сознанию еще не снята: бог и человек здесь кардинально различны, а то и абсолютно противоположны по своей природе. «Пути господни неисповедимы», его цели и воля неведомы, человек же лишь раб божий, тварь дрожащая или «мыслящий тростник», погрязший в грехе. Бог, таким образом, религиозным сознанием понимается прежде всего как высшая, недоступная разумению объективность для человеческой субъективности. Неинаковость бога сознанию в религии присутствует лишь «в-себе», неявно, но еще не положена, говоря гегелевским языком.

Философия в своей сути исходит из понимания, что нет одностороннего действия, а есть лишь взаимодействие, единая реальность бога и человека, единый разум. Как прекрасно говорит Гегель, «нет двоякого разума и двоякого духа, божественного разума и человеческого разума, совершенно различных по своей природе. Человеческий разум, осознание человеком своей сущности, есть разум как таковой, божественное начало в человеке. И дух, поскольку он дух божий, не есть некий дух, пребывающий за пределами звезд и за пределами мира, но бог присутствует во всем, и, будучи духом, он есть в любом духовном». Лишь в той мере, в коей бог отождествляется с моим сознанием, он может действовать и реализовывать себя в мире. Бог как мой дух, как принцип моих поступков есть истинно всеобщий, абсолютный дух. Только в личности, в глубинах ее самосознания и ее совести и нигде больше – ни в социуме, ни в каком-либо коллективе, ни в общине верующих – исчезает полностью разделенность божественного и человеческого. Только личность может сказать о себе, вслед за поэтом: «Я не знаю, чтó значит Бог – тот, другой, от меня отдельный».

История религии представляет собой отражение восхождения сознания к тому, чтобы оно не только, оставаясь еще пустым и абстрактным, пребывало в лоне абсолютного, но и смогло стать поистине конкретным и свободным, научившись посредством мышления удерживать абсолютное в себе. Сознание, двигаясь к этой своей цели, в рамках религиозной формы прошло три ступени: уровень предметного сознания, уровень самосознания и уровень духа. В силу особенностей указанных уровней сознания исторически сформировались соответственно религии предметного сознания, самосознания и духа.

Религия на уровне предметного сознания знает абсолютное как силу (ману, духи и пр.), т.е. как внешнюю совершенно абстрактную предметность, простую являемость.

Религия на уровне самосознания знает абсолютное как высшую необходимость, которой подвластно любое сознание (не только человеческое, но и божественное) и потому еще выступающее как конечная, обособленная сущность.

Религия на уровне духа знает абсолютное как абсолютного субъекта (творца и управителя мира – внешнего и внутреннего), чья воля есть превосходящая всякое понимание объективность для судеб мира и человека.

Поразительное изобилие исторически развившихся верований и религиозных систем можно, таким образом, в целом классифицировать согласно тому, какой уровень сознания отражен в них. Итак, мы получаем:
1) Религии предметного сознания: все примитивные доисторические верования.
2) Религии самосознания: религии Древнего Ближнего Востока, Древней Греции и Древнего Рима, а также даосизм, конфуцианство, индуизм, буддизм.
3) Религии духа: иудаизм, христианство, ислам.

Существовали также религии, имевшие переходный характер. Например, язычество древних славян, древних германцев, древних кельтов представляет собой промежуточное явление между предметным сознанием и самосознанием.

Для того чтобы более зримо увидеть поступательное движение сознания к себе как абсолютной реальности, бросим легкий, по причине необъятности материала, взгляд на основные религиозные формы, проявившиеся в ходе человеческой истории.

В доисторические времена, на протяжении многих тысячелетий господствовали примитивные, зачаточные формы религиозных представлений и практик. Их принято называть первобытными верованиями. Верование характеризует начальный уровень сознания, для которого истинно все, что достоверно, а достоверно все, что может быть представлено. Иными словами, в веровании еще не разделены представление и знание. Таково именно предметное сознание: все его создаваемое им же наполнение имеет для него значение истины.

Основные формы первобытной религии, такие, как тотемизм, вера в ману, фетишизм, анимизм, магия имеют то общее, что все они к абсолютному относятся как лишь к некой абстрактной силе (чистой способности совершить действие), т.е. простому явлению до и без сущности. Отсюда вполне понятен сугубо практический и даже прагматический характер первобытных верований. Люди давно поняли, что абстрактное, но вместе с тем деятельное, надо не столько объяснять, сколько использовать для своих конкретных целей. Как тут не вспомнить современную науку и технику, которые на самом деле не знают, например, природы электричества, но научились так его использовать, что порой дух захватывает.

Первым видом верования был, по-видимому, тотемизм – вера в сверхъестественную родственную связь между группой людей (тотемическая группа) и некоторыми предметами природы, обычно животными, реже растениями (тотем). В тотемизме незатейливо отражается идея порожденности единичного сознания из своего всеобщего истока, а потому ищется у тотема как прародителя помощь и защита от всех неприятностей жизни. Уже здесь проявляется основная черта религии – служить убежищем для слабой человеческой души. Убежище – это кров, покров, такое место, где можно укрыться от житейских бурь. Этот поиск заступничества, покровительства в дальнейшем развился в культ предков, затем в культ правителей вплоть до поклонения царю небесному, в культ святых и пророков.

Наиболее явственно сущность верований выступила в поклонении (распространенном в основном среди народов Океании) таинственной безличной силе мана, которая повсюду разлита и может сосредоточиваться в отдельных людях, предметах и явлениях, давая им способность к сверхъестественным действиям и влияниям. Считалось, что человек становится, в зависимости от его занятий и роли в обществе, невероятно удачливым, искусным, могущественным. Выращиваемая культура может дать обильный урожай, домашние животные – богатый приплод. В представлении о мане абсолютное как сила не просто пребывает неизвестно где, но для своего явления требует материального носителя, подобно тому же электричеству, для проявления которого необходим металлический проводник. В последующие времена эта вера преобразовалась в представления об энергии ци в Китае, о жизненной силе ка в Древнем Египте, о благодати в христианстве, об энергии рейки в современных сектах и т.д.

Вера в сверхъестественную силу предметов (фетишизм), в духов как некую личностность природных объектов и явлений (анимизм) и практика использования этой силы и этой неопределенной воли для жизненных целей (магия) являются для религиозного предметного сознания его неотъемлемыми свойствами, поскольку свою внутреннюю силу и свою деятельную природу оно считает чем-то внешним себе и потому пытается вступить с ними во внешние отношения. В последующем фетишизм принял вид поклонения реликвиям, святым местам и предметам, иконам, мощам. Анимизм выразился в почитании духов умерших, ангелов (и в противодействии персонажам нечистой силы), ушедших духовных учителей и, в конце концов, самого Духа Святого в христианстве. Магия же вообще составила основу для совершения обрядов, таинств и всего комплекса действий в религиозном культе.

Второй ступенью, на которую восходит сознание, является уровень самосознания, когда все движение религиозных форм определяется процессом самоотнесения сознания с собой, когда его саморазличение становится главным фактором его развития. Гегель так разделяет эти ступени: «Знание начинает с того, что «я» в сознании определено чем-то другим вообще. В самосознании «я» определено самим собой, но как единичное». Единичное – значит противостоящее множеству других «я», которые для данного самосознания остаются другими, чуждыми, имеющими для него значение скорее объектов, чем субъектов. Распадение первоначальной абстрактной цельности сознания как чистой достоверности на множественность самосознаний, каждое из которых уже различало себя и свою предметность, привело к возникновению невероятного разнообразия религиозных систем, единую основу которых очень трудно определить методом поверхностного анализа. В плане общеисторическом ступень самосознания означала переход некоторой значительной части человечества в стадию цивилизации, т.е. появление глубокой социально-классовой дифференциации, городов, государства, торговли, денег, промышленности, письменности, невиданных дотоле культурных и хозяйственных мегапроектов.

Разделение сознания в себе самом на себя как вот этого, единичного субъекта и себя как неопределенно-всеобщего, всегда остающегося за спиной непосредственного восприятия, произвело в нем глубокий раскол, выразившийся в возникшем представлении о раздвоении реальности на посюстороннее и потустороннее царства, мир дольний и мир горний. Отношение между миром здешним, юдолью плача и греха, и миром тамошним, осиянным и блаженным, составило главное противоречие, к разрешению которого стремилось религиозное сознание в означенную эпоху. Все религии того времени представляли собой разные варианты ответа на вопрос о том, как может быть оправдано ограниченное, полное страданий и невзгод, мимолетное существование единичного сознания перед лицом вечного, безусловного бытия, выступающего по отношению к сознанию неумолимой, запредельной необходимостью.

Именно на уровне самосознания, которое фиксирует самостность сознания индивида, возникает представление о богах как самодостаточных, бессмертных субъектах, обладающих огромной креативной силой, в противоположность слабым, смертным человеческим существам. Тогда же зарождаются мифы о деяниях богов и легенды о так называемых культурных героях, играющих роль посредников между богами и людьми, сверхличностях, которым приписывались многие открытия и достижения культуры и цивилизации. И в тот же период появляется целый ряд религий, основанных, в отличие от прошлых времен, конкретными личностями, реально существовавшими или легендарными.

Рассмотрим вкратце особенности самых известных религий самосознания, с тем чтобы увидеть в них развитие взгляда на соотношение посюстороннего и потустороннего.

Открывает эпоху самосознания религия Древнего Египта, в которой, как нигде больше, были развиты погребальный культ и все связанные с ним представления о загробном мире. Осирис, бывший наиболее почитаемым в народе божеством, считался прежде всего повелителем царства мертвых, судьей умерших. Возникает впечатление, что в повседневную жизнь египтян жизнь посмертная была настолько глубоко внедрена, что именно последней было в основном посвящено их земное существование. Здесь бытие единичного сознания еще столь ничтожно перед вечностью и величием бытия абсолютного, что главной заботой человека становится сохранить хотя бы свою телесную оболочку, не дать ей превратиться в прах. Вся страна представляла собой сплошное кладбище, – от величественных пирамид фараонов и вытесанных в скалах гробниц сановников до массовых захоронений мумифицированных священных животных, – требовавшее затраты колоссальных сил на свое постоянное расширение и обслуживание. Потустороннее выступало как абстрактная противоположность земной жизни и потому ее всевластие имело форму господства мертвого над живым, неизменного, неподвижного над текучестью скороминущего бытия отдельного человека, чья душа (ка) считалась неразлучной с телом. Древнеегипетскую религию, поэтому, с полным правом можно назвать религией смерти, верованием, утверждающем смысл человеческой жизни в подобающем переходе в инобытие.

Самосознание, тем не менее, не может смириться с тем, что его существование – лишь бессмысленное мгновение на фоне бесконечности времени, и в нем просыпается вера в его причастность нескончаемому круговороту жизни природы и людей. В Индии около 3 тысяч лет назад возникла религия жизни, которая пройдя длительную эволюцию и претерпев значительные видоизменения, получила впоследствии название индуизм. В индуизме смерть не рассматривается как безвозвратный переход в потустороннее, а превращается в нечто относительное, в простой момент смены внешней формы жизни. Действительность представляется беспрерывным колесом взаимопревращений жизненных форм друг в друга (сансара), а тело воспринимается как лишь временный носитель некоего сгустка жизненности, души, перетекащей после смерти своего обиталища в другое тело или даже предмет. В этой религии жизнь, поскольку она бесконечна, признается абсолютной ценностью, и потому убийство любого существа, даже змеи или насекомого, считается грехом. Согласно индуистской вере, все, что собой представляет данный человек, определено его поступками в прежних воплощениях, а главная цель его пребывания в нынешнем теле состоит в улучшении своей кармы, т.е. общей судьбы во всех перерождениях. Однако здесь в конечном счете не самосознание индивидуума оказывается чем-то значащим, а некий безличный поток бытия, где то или иное самосознание не более чем временное завихрение. Потустороннее, сознание как всеобщее, таким образом, уходит в бесконечную даль времен по обе стороны от настоящего, в котором сознание единичное дожидается своего исчезновения ради появления другой, ничего не ведающей о нем единичности.

Всеобщее сознание для самосознания все же продолжало оставаться необъяснимой судьбой, неумолимой объективностью, абсолютным законом, которому подчинено все конечное и преходящее. Этот закон создает упорядоченность земной жизни, но сам по себе для человека он закрыт, недоступен, превышает всякое разумение. Он вполне определенен в конечном бытии и неопределенен в своей глубинной сущности. Так потустороннее раскрылось сознанию китайского народа, и согласно этим двум сторонам абсолютного в Китае в середине 1-го тысячелетия до н. э. появились учения Лао-цзы и Конфуция, которые со временем привели к возникновению двух религий: первое дало начало даосизму – религии неопределенности, второе легло в основу конфуцианства – религии определенности.

Лао-цзы, основатель учения о Дао, понимал последнее как всеобщий принцип бытия, который в своей последней основе есть предельная неопределенность и безымянность. Отсюда мыслитель делал вывод, что человек, дабы достичь совершенства, должен избегать всякой определенности, находясь в состоянии великого недеяния (увэй): «Когда человек дойдет до неделания, то нет того, что бы не было сделано». Главная же добродетель, ведущая к такому состоянию, – всемерное воздержание. Это, по большей части философско-этическое, учение взяла впоследствии на вооружение даосская религия, впитавшая в себя также много народных верований, таких, как магия, мантика, шаманизм. Характерной особенностью даосизма является культивируемое им искусство гадания и связанная с ним магическая практика, что естественно вытекает из абсолютизации этой религией принципа неопределенности.

Учение Конфуция и вообще конфуцианство как религия по своей направленности противоположны даосизму. Конфуций по существу не учил ничему новому, а только требовал строгого соблюдения древних законов и установлений. Весь пафос этой религии состоит в желании сохранить в неизменном виде установившийся изначально миропорядок, а смысл человеческой деятельности видится в его точном и усердном воспроизведении. Никакой мистики и самоуглубления, никаких отклонений от определенности правил и ритуала. Посюстороннее как определенность запредельного бытия здесь выступает замкнутым горизонтом человеческой жизни, самым же совершенным и смыслообразующим выражением этой определенности является государство, так сказать, небо на земле.

Самосознание, преклоняясь перед мощью всеобщего сознания, вместе с тем стремится утвердить свое собственное достоинство, посюстороннее требует свой образ поднять до высоты небесного совершенства. Человеческий образ, чистый, ясный, освобожденный от низших, природных форм, предстает как предмет поклонения в древнегреческой религии, которая поэтому заслуживает названия религии человечности. Только в этой религии впервые появляются боги в собственном смысле слова, т.е. единичные субъекты потусторонней реальности, имеющие четкий человеческий образ, осмысленные цели и непреклонную волю. В других религиях самосознания действуют скорее духи, некие слабо оформленные сверхъестественные сущности, часто выступающие в облике фантастических существ, скроенных из человеческих и животных элементов. Греческие боги – это бессмертные люди со всеми присущими обычным людям качествами, и потому их образы необычайно ярки и живы. Созданная на почве древнегреческой религии мифология послужила неисчерпаемым источником для искусства и литературы, для которых именно человек является смыслообразующим предметом.

В религии Древней Греции сознание сфокусировано на земной действительности, где человек должен макимально раскрыть себя, а боги призваны помогать ему в его делах. Жизнь за гробом, потустороннее здесь представляется чем-то мрачным и бессмысленным, подземным царством Аида, где тени умерших вечно слоняются в неизбывной тоске. Светлое, солнечное аполлоновское начало выражает собой саму душу греческого народа, хотя этот свет отбрасывал своеобразную тень в виде оргиастического дионисийского культа орфиков и элевсинских мистерий, обращенных к потустороннему бытию с верой в обретение там вечного блаженства.

К древнегреческой религии примыкает древнеримская религия, доведшая человеческое начало в религиозной форме до возможной крайности. Религия древних римлян, «слишком человеческая», слишком привязанная к прагматике повседневных интересов, отражала расчетливый, рассудочный характер римского народа, особо не склонного к воспарению фантазией в горние выси. Гегель ей дал название религии целесообразности, и точнее определить ее, пожалуй, невозможно. Самосознание здесь целиком поглощено своими текучими заботами, а потустороннее для него имеет значение лишь некоего фона, оттеняющего его всегдашнюю посюстороннюю суету. Этот фон в виде бесчисленных мелких, так называемых мгновенных божеств сопровождал даже самые незначительные дела и действия человека. Например, мальчика в школу ежедневно водила богиня Iterduca, а домой вела богиня Domiduca. Отношения римлянина со своими богами были практичными и достаточно формальными, что-то наподобие торговых сделок дашь-на-дашь. В молитвах точно и мелочно перечислялось то, что предлагалось божеству, и то, что ожидалось от него взамен. К тому же, как на всяком рынке, нередко практиковался обман богов путем создания видимости жертвы с минимальными затратами, например, поднесение головок чеснока вместо голов скота. Образы богов были сухи и скучны, лишены поэзии и экспрессии.

Однако сознание ничего не могло поделать с нарастающим в нем отвращением к несовершенству мира, в который его забросил неведомый рок. Сознание приходит к заключению, что не просто этот мир, но и рельность потусторонняя содержит в себе неустранимую ограниченность, что бытие как таковое порочно в своей основе, является для сознания источником страдания и несвободы. Попыткой решить данное противоречие стал буддизм, религия безмятежности, которая призывает к самоуглублению ради достижения покоя и просветления духа. Будда, основатель буддизма, указал ту запредельную точку внутри сознания, где оно обретает совершенный покой, нирвану, что является, так или иначе, глубинной целью всех религий. Как в любом круговращении имеется неподвижный, идеальный центр, так и в колесе жизни нирвана прекращает мучительное верчение в круге бытия и снимает все неразрешимые вопросы, терзающие сознание. Нирвана – это не смерть, как последнюю понимает атеизм, а состояние сознания самого по себе, абсолютно очищенного от чего-либо внешнего, чуждого, иного, так сказать, чистая свойность, неинаковость. Буддизм явился первой в истории религией, в которой определенно ставится вопрос о спасении сознания, решаемый ею посредством установления пути, ведущего к освобождению сознания от оков всякой инаковости. Невозмутимость при любых жизненных обстоятельствах, погруженность в себя, непривязанность к кому-либо и чему-либо, исключительное миролюбие и доброжелательство, полный отказ от насилия в отношении живых существ и поныне заметно отличает буддистов от приверженцев других верований.

Прежде чем перейти к третьему, последнему этапу развития религиозного сознания, надо пару слов сказать об авестийской религии, или зороастризме, которая, так же, как и буддизм, является завершением уровня самосознания, преддверием религий духа. Зороастризм останавливается на сущностной несходимости принципов бытия абсолютного и бытия конечного, можно сказать, зацикливается на их противоположности. Этой вере явно подходит название религии противопоставления. Мир, потусторонний и посюсторонний, согласно зороастризму, от века жестко расколот на противостоящие начала света и тьмы, добра и зла, истины и лжи, и человек, дабы спастись, должен встать на сторону Ормузда, бога светлых сил. Зороастрийцы считают нечистым все связанное со смертью, разложением, распадом и потому совершенно равнодушны к телам умерших, отдавая их на растерзание хищным птицам. Таким доведенным до крайности образом самосознание утвеждает свою идеальность как отрицание своего телесного бытия.

Далее в истории открывается эпоха религий духа, к которым относятся иудаизм, христианство и ислам. Эта троица составляет духовный стержень культуры и цивилизации самых деятельных частей человечества на протяжении последних двух тысячелетий. При всем огромном различии данных религий, они представляют собой единое шествие сознания к себе как чисто духовной реальности. Сознание поднимается на уровень духа тогда, когда преодолевает свою неизбывную разделенность на конечное и бесконечное, субъективное и объективное, когда возвращается к себе из своей саморазорванности, выступая как абсолютная способность удержания в себе своих противоположностей и возвышения над ними. В религии дух принимает форму абсолютного субъекта, бога в его полном значении, т.е. творца мира и вседержителя, чья воля неотличима от объективности происходящего.

Открывает ступень религиозного сознания как духа древнееврейская религия, которая впоследствии, претерпев ряд существенных изменений, стала называться иудаизмом. Религия древних евреев резко выделялась среди окружающих ее верований Ближнего Востока. Прежде всего это была вера в единого бога (так называемый монотеизм), с которым еврейский народ через пророка Моисея установил договорные отношения (Тора, Ветхий завет), как обычно бывает между заинтересованными сторонами. Согласно завету, евреи должны поклоняться только своему богу Яхве, отказавшись от других богов и идолов, неукоснительно исполнять данные им законы и заповеди, а он, со своей стороны, обязуется не только во всем им помогать, но оказать особое предпочтение среди всех народов. Потом подобная форма договора между людьми и богом будет воспроизведена в христианстве (Евангелия, Новый завет) и в исламе (Коран как третий завет), что говорит о неслучайности ее появления, а именно о том, что абсолютное начало, бог, творец признает право тварного начала, человека как самосознающую сущность на лучший удел и устанавливает взаимную обязанность друг перед другом.

В иудаизме бог выступает как абсолютная личность, с ее недоступной пониманию безусловной волей, но личность еще абстрактная, безóбразная по сути. Яхве является то в виде громового голоса, то пылающим терновым кустом, запрещает себя изображать и даже имя свое заповедает не произносить всуе. Идея спасения человека здесь уже становится важной, но проявляется еще внешним образом – как спасение народа в его земной судьбе, а не бесценной человеческой души. Иудаизм с его представлением об абсолютном духе как всевластном повелителе и грозном судии конечного духа явился отправной точкой движения сознания к пониманию возможности примирения духа с самим собой. В лоне древнееврейской религии созревала христианская идея, замкнувшая собой горизонт религиозного сознания вообще.

Две тысячи лет назад сознание не только стало духом, что произошло уже в иудаизме, но и осознало себя в этом качестве. В мир пришло христианство, или религия откровения, так как в ней бог, абсолютное открыло свою сущность человеку. Гегель так говорит об этом событии: «Здесь открылось, что такое бог; он больше не является чем-то потусторонним, неизвестным, ибо он возвестил людям, чтó он есть, и не просто во внешней истории, а в сознании. Итак, здесь мы имеем религию явления бога, поскольку бог знает себя в конечном духе. Бог совершенно открыт. Таково здесь отношение».

Абсолютное открыло себя как личность, в понятии которой – быть конкретным единством конечного и бесконечного в сознании, поэтому данная истина была воплощена в личности Иисуса Христа, богочеловека, налично, среди сует жизни пребывающего бога, на себе самом познающего все «прелести» человеческого бытия. Бог не то что снизошел до человека, а вошел в него до самых его низин, и тем самым человек получил возможность войти в бога, познать его как бесконечную открытость своего, человеческого сознания, которая есть свобода и примирение со своим иным. В христианстве полностью раскрылась идея спасения индивидуальной человеческой души, которая, будучи образом и подобием абсолютной личности, достойна вечной жизни в боге, но только при условии осознания ею своей духовной природы, т.е. внутреннего соединения с тем, в чем нет конца. Таким образом, в христианской религии на передний план выдвигается не столько внешнее благочестие, как у евреев, и не столько правильное и неукоснительное совершение обрядов, как во многих других религиях, сколько постоянная работа сознания над самим собой, с тем чтобы восстанавливать в себе единство со своей бессмертной сущностью. Правда, обрядовая сторона христианской религии, имеющая целью помочь верующему в его общении с богом, разрослась со временем неимоверно, заслонив собой во многом то, ради чего она создавалась.

В христианстве бог не является некоей абстрактной духовной сущностью, замкнутой в себе самой монадой, но всеконкретен, что выражается в представлении о нем как Троице, единой личности, саморазличающей себя и сливающейся с собой в этом саморазличении. Бог-Отец выступает как всеобщее, порождающее начало, Бог-Сын – как различенное, порожденное начало и Бог-Дух Святой – как момент их слияния, отождествления. Отец небесный рождает сына и посылает его в мир, чтобы сын через принятие на себя всех грехов человеческих искупил их своим страданием и смертью и, воскреснув в духе святом, показал всю ничтожность греховной реальности и вечность Царствия божия. В этой триадичности, несомненно, заключена суть сознания как такового, которое есть вечный процесс его саморазличения, распадения на себя и свое иное и затем обретение себя бесконечного в этой своей конечности. Христианство, таким образом, примирив сознание с самим собой, исчерпало в целом религиозную форму его развития и тем открыло возможность его движения внутрь себя, в глубины того, что им уже было освоено, – на смену представлениям, свойственным религии, спешило заявить о своих правах мышление в понятиях – философское познание.

Итак, христианство, как завершение религиозного сознания, является водоразделом между религией и философией, и вот почему на его почве разросся необозримый сад философских и теологических учений и систем. С другой стороны, нахождение на границе есть весьма двойственное и неустойчивое положение. Сознание не только стремится прорваться на более высокий, неведомый для него уровень, но и отступает назад, к тому, что было понято и достигнуто. Это сползание сознания с завоеванной им вершины самопознания было закреплено в возникшей через несколько веков после начала христианской эры мусульманской религии.

В исламе происходит в некотором смысле возвращение к иудейскому представлению о боге как совершенно закрытой сущности, главными атрибутами которой являются величие и всемогущество. Аллах, бог ислама, есть абсолютная абстракция, не имеющая определения, запрещающая себя изображать или хотя бы представлять, и потому ее единственное отношение к посюстороннему, ограниченному миру состоит в господстве над ним, в отрицании его собственной ценности. Человек же, как другая сторона этого отношения, должен выказывать полную покорность абсолютной воле абстракции, дабы добиться ее расположения к себе. Если в христианстве сам бог в образе Христа соединяет в себе свою сущность с человеческой, то в исламе зияет непроходимая пропасть между богом и человеком и пророк Мухаммед, получивший Коран от Аллаха, – лишь один выделенный всевышним из смертных. Свободой человеческой личности и ее достоинством, признаваемых христианским богом, здесь и не пахнет, а есть всецелое сведение частной воли к простой функции воли всеобщей. Весь смысл человеческой жизни в исламе заключается единственно в служении этой всевышней воле, и это ее почитание остается в сознании мусульманина той единственной связью, которая должна всё соединять. В противоположность остальным религиям, побуждающим привносить исповедываемые ими божественные начала во все многообразие человеческой деятельности, ислам, напротив, стремится свести всё мирское, включая политику, право и частную жизнь, к чистому поклонению Аллаху.

Ислам, таким образом, является абсолютной религией в том смысле, что она, подобно абсолютной кислоте, растворяет в себе все богатство человеческих отношений, ничего иного, никаких других воззрений не терпит рядом с собой, считая такое радикальное упрощение духовной жизни высшей целью пребывания человека в мире. Мусульманская религия есть окончательное замыкание религиозного сознания на себе самом, в отличие от его разомкнутости на метарелигиозный уровень в христианстве, поэтому ислам ставит последнюю точку в истории религии, проявляя во всей полноте границы ее сущности.

Завершение религиозной формы сознания, в ее христианском и мусульманском вариантах, не было, конечно, одномоментным актом, а растянулось на длительный исторический период, в рамках которого эти две религии целиком определились и породили две цивилизации, активно противостоящие друг другу по принципу их сущностной направленности. Христианство явилось духовной основой европейской цивилизации с ее устремленностью за пределы чисто религиозного сознания, ислам же стал духовным стержнем той части восточного мира, которая абсолютизировала религиозную форму как таковую.

Что касается христианства, то эпоха создания им своего мира по времени составила 18 столетий, в течение которых полностью выявилась вся потенция его идеи и произошло его последовательное разделение сначала на каноническую основу и раннехристианские толки, затем раскол на православную и католическую ветви и, наконец, отпадение от последней протестанских церквей и сект. Христианская религия, благодаря ее глубочайшему идейному потенциалу, породила мощную богословскую традицию, давшую такие перлы человеческой мудрости и интеллектуальной виртуозности, как патристика, средневековая схоластика и протестантская теология. Однако главным духовным плодом христианской идеи явилась европейская философия, сумевшая вывести сознание на уровень самосознающего разума, чистого мышления, которое от религиозного представления отличается тем, что способно удерживать сознание в абсолютном посредством удержания абсолютного в себе.

Тенью философского сознания, везде его сопровождающую и как его самоотрицание принимающую религиозные формы, является атеизм, полное отвержение абсолютного начала. Атеизм есть побочный продукт мыслящего разума, проистекающий из его свободы допускать в своей деятельности любую крайность, делать предметом рассмотрения даже то, в чем нет никакого смысла. Разум волен онтологизировать чистое ничто и в результате получает лишь пустоту своего абстрагирования, безосновность, принимаемую им за нечто основательное. Эта иллюзия накачивает его энергией религиозного свойства, делает его воинственным и нетерпимым по отношению к абсолютному бытию, вообще к вере как таковой. Атеизм, тем не менее, на самом деле есть все та же вера – только вера в то, что бога нет.

Более 200 лет назад христианская цивилизация вошла в полосу кардинальных изменений, суть которых в своей основе заключалась в том, что дальнейшее движение христианского мира стало опираться уже не на религиозную идею непосредственно, как это было ранее, а на совокупность идей светского характера, которые, хотя и образовали свою автономную сферу, тем не менее выросли на почве христианской парадигмы. Наступила постхристианская эпоха. Идеи свободы, социальной справедливости, гуманизма, общественного прогресса завладели умами и стали мотором исторического развития. На смену религии, которая очень быстро сжалась до размеров отдельного культурного феномена и стала частным делом совести личности, пришла идеология, т.е. система сознательно выдвигаемых и тщательно аргументируемых идей и ценностей, призванных быть духовным фундаментом общества, государства и индивидуального жизненного целеполагания.

Идеология в постхристианском мире стала властвовать над человеческими душами столь же мощно, как и всякая религия. Она так же требовала духовного подвига, аскезы, жертвоприношений во имя идеи, поклонения обожествленным правителям и вождям, обросла толстым слоем мифов и легенд. Идеологии либерально-демократическая, коммунистическая, фашистская и другие представляют собой разные, обычно жестко, как все те же религии, противостоящие друг другу стороны единой идеократии – системы господства абстрактных идей. Самосознающий разум расслоился в себе самом: с одной стороны, он ушел в глубину мышления личности, стал конкретным, философским разумом, с другой стороны, он расплескался по поверхности сознания, стал самодовлеющим рассудком, порождающим абстракции. Власть абстрактных идей в 20-ом столетии достигла апогея, сея смерть и потрясая сами основы человеческого мироустройства, чтобы, обнажив всю пустоту своего содержания, к концу века угаснуть в себе самой.

Теперь, когда развеялась пыль после обрушения здания идеократии, будто бы открывается пространство для осмысления того, какой же все-таки мир мы для себя создали и куда нам плыть. Несмотря на известные попытки религиозного ренессанса, дорога назад закрыта – старуха не станет девой. Наше время можно было бы назвать, например, трансхристианским – вот только бы еще понять, что сие значит. Во всяком случае, теплится надежда, что вера и разум все же сумеют договориться друг с другом. И будет нам счастье. Если таковое вообще возможно.

© В.И. Ковалев