Диасофия как она есть
Главная  Диасофия как она есть  Ковалев
Миф, личность, история и конец разлуки

Статья была написана в 1990 году. Опубликована в сборнике "Вокруг Лосева" (М., 1990) и в моей книге "Философия постистории" (М., 1992).
Книга А. Ф. Лосева «Диалектика мифа» не стала в свое время философским бестселлером. Могла, но не стала. Тот, кто ее прочтет и посмотрит дату ее издания – 1930 год, – без труда поймет – почему. Нет ничего опаснее писания философских сочинений на злободневнейшие темы, ведь философия, в отличие от художественной литературы, не умеет и не хочет прятать свои мысли за покрывалом иносказаний и образов, а рубит матку-правду сплеча. Хотя так получилось, что с тех самых пор, как появилась упомянутая книга, и даже несколько раньше, любая философская тема, а значит, философия как таковая, стала у нас насущной и злободневной, поскольку занимавшаяся «заря новой жизни» испепеляла самый дух свободного мышления. Разлука с философией, по большому счету, длится в нашем отечестве и по сей день.

И все же разлука делается невыносимой, шлюзы одряхлевшей действительности рушатся, и мы припадаем к старым, едва уцелевшим книгам, дышим их свободой, ищем и начинаем находить ответы на главный наш вопрос: как и ради чего нам жить дальше? Я читаю «Диалектику мифа», и мне открывается, какой он был, настоящий Лосев, пришедший к нам из тумана начала века. Молодой, гордый, независимый русский философ, еще не познавший прелестей Соловков и последующих унижений. Он, впрочем, навсегда останется таким, излучающим изнутри себя свободу, и в годы немого забытья, и в годы фальшивого полупризнания, да только мы, духовные дальтоники, не будем замечать этого.

Чем же Лосев может помочь нам, взалкавшим, наконец, истины? Конечно, многим, но прежде всего тем, что научит нас любить и считать своими такие понятия, как «личность», «миф», «символ», «вера», «чудо», «Бог». Без того, чтобы и подобные им представления, понятия и философские категории не вошли естественно и органически в наш лексикон как выражения высших духовных реалий и ценностей, нам не дотянуться до уровня понимания наших великих предков, и мы пока что стоим не впереди их, а у их подножия. Нам уже не под силу тащить дальше гигантский груз чудовищных заблуждений, накопившихся в последние десятилетия, мы должны, обязаны разобраться в простейших, и потому – фундаментальных, понятиях, которые были ясны и очевидны для людей, живших прежде нас, и в первую голову – для мыслящих людей. Мы должны безоговорочно признать, что незыблемой основой всякого глубокого философствования являются искушенный в диалектике теоретический идеализм и тесно сопряженная с ним вера в высшее начало, в Бога, в Абсолют. Вера и знание неразделимы: идеализм как знание подпитывается верой, а вера подтверждается и укрепляется движущимся в себе самом идеализмом. Ранний Лосев предстает перед нами как философ, прочно стоящий на почве единства идеализма и веры, мысли и откровения, философии и мифа, и трудно, да что там, вовсе невозможно опрокинуть, если бы кто решился, эту глыбу основанных на себе самих понятий и интуиций с равно односторонних позиций как плоского, отрицающего веру знания, так и слепой, смыкающейся с невежеством веры.

Кто может ответить, почему двадцатый век, век науки, рационализма, атеизма и здравого смысла, явился вместе с тем эпохой необузданного мифотворчества, которое тут же претворялось в жизнь и становилось самой жизнью? Притом современная мифология исходит из принципа противопоставления мифа и реальности, считает первый чистейшей иллюзией, вымыслом, а вторую отождествляет с собой, объявляет себя «наиреальнейшей» реальностью. Потом, правда, проходит время, реальность ранее цветущей мифологии тускнеет, истончается, и все вокруг начинают замечать, что никакая она вовсе и не реальность, а так, мираж, фантом, – миф, одним словом. Так что же такое миф и что такое реальность? Откуда эта фатальная их нерасчленимость и неудержимое взаимооборотничество? Мы – реалисты, мы должны быть твердо уверены, что существуем, а не снимся Брахме, а если уж и снимся, то нету тогда ничего, кроме этого сна, и, стало быть, он и есть сама реальность. Мы хотим подлинности, «прозрачности, а не призрачности», как сказал поэт, мы ищем абсолютных, нетленных корней. В этом – наша природа.

И вот мы открываем «Диалектику мифа» Лосева, и нас увлекает за собой мощный вихрь, некая интеллектуальная воля, несущаяся вглубь с поверхности жизни и высвечивающая сокровеннейшие истоки нашего бытия людьми. Лосев больше всего опасается, особенно в начале исследования, собственной предубежденности и заданности по отношению к мифу, основному предмету своих размышлений. Как настоящий философ, он избегает привнесения в объект рассмотрения чего-нибудь от себя, от своей субъективной установки, предоставляя ему полную свободу самораскрытия. Лосев полностью доверяет мифу, берет его как он есть сам по себе. Это большой урок для нас, поднаторевших в беспощадной вивисекции духовных явлений, разлагающих их своей подозрительностью и скепсисом. Итак, Лосев подходит к мифу как налично данной реальности, как к тому, что просто есть. Взятый таким образом, «миф начисто и всецело реален и объективен; и даже в нем никогда не может быть поставлено вопроса о том, реальны или нет соответствующие мифические явления», – говорится в книге. Миф в себе самом ничем не отличается от реальности, лишь за его пределами имеет смысл подвергать сомнению качество его бытия, но не само это бытие.

Какого же рода эта мифическая реальность и что позволяет нам говорить об ином, внемифическом существовании? Поставленные иные вопросы в сущности сводятся к кардинальной проблеме – проблеме определения специфики человеческого в его отличии от природного, с одной стороны, и от чисто духовного, божественного, с другой.

Если человека определять по отношению к природе как таковой и брать его исключительно в его целостности и непосредственности, то он будет сплошной субъективностью, тем, что сосредоточено на себе самом, замкнуто в своей собственной сфере. Человек прежде всего есть неделимая монада, чистый субъект, неразложимое на самостоятельные части единое бытие. В этой направленности внутрь себя – его отличие и даже противоположность природе, которая есть нечто экстравертное, внешнее себе самому. Человек, рассматриваемый как сущая в мире субъективность, причем субъективность, достигшая постоянно сохраняемой самотождественности (сознание), есть то, что называют мифом. Отсюда ясно, что миф представляет собой реальность, имеющую значение собственно человеческого бытия в его отделенности от бытия природного. Это значит, что миф есть бытийственный горизонт человека, переступить за который нельзя, не перестав быть человеком. Миф есть та всеобщая, cоставляющая наш собственный мир среда, в которой только и могут существовать вещи как объекты нашего восприятия и представления. Именно эту особенность мифа имеет в виду Лосев, когда он говорит, что «вещи, если брать их взаправду, как они действительно существуют и воспринимаются, суть МИФЫ».

Собственная определенность мифа состоит, по мнению Лосева, в его отрешенности от смысла вещей, которая «есть просто отрешенность от чисто отвлеченного и дискретного существования». Здесь фиксируется сущностная сторона мифа как простого, непосредственного бытия, поскольку последнее не представляет собой ничего другого, кроме отвлечения от смысла. Поэтому Лосев характеризует миф, далее, «как только общее, простейшее, дорефлективное, интуитивное взаимоотношение человека с вещами». Я бы сказал, что миф есть уверенность человека в самом себе, его самодостоверность, имеющая место до всякого познания и, по сути, являющаяся общим внутренним условием самого познания, Однако эта самодостоверность, взятая сама по себе, в смысле чисто субстанциальном, есть не что иное, как личность. Личность всегда знает себя как свободу, как то, чтo свою опору имеет в себе самом, и миф, как чистая интравертность, свертывание внутрь себя, в личности получает свою абсолютную устойчивость и надежность. «Всякий миф, – по словам Лосева, – если не указывает на автора, то он сам есть всегда некий субъект. Миф всегда есть живая и действующая личность. Он и объективен, и этот объект есть живая личность». Личность, таким образом, делает миф, эту непосредственную субъективность, также и объективной, она, личность, и есть объективность мифа, и сам миф в таком случае, является выражением, ликом личности, всеобщей формой ее явления.

Понятие личности настолько же сложно и трудно для понимания, как и понятие свободы, и с ними обоими связано столько же недоразумений и кривотолков, сколько было на свете личностей и сколько было у них свободы углубляться в эти предметы. Но философия есть бесстрашие познания, и Лосев как истинный философ отважно испытывает упругость самых неприступных понятий. Личность, по Лосеву, одинаково принадлежит двум противоположным планам своего бытия: плану смысла, чистой идеальности, – и здесь она Абсолютная Идея, как ее определял Гегель, – а также плану наличности, внешней действительности, –и здесь она, как и присуще по понятию реальности, выступает в двоякой форме: как человеческий, находящийся в становлении субъект и как Абсолютный, вечно пребывающий у себя Субъект, само Божество. Таким образом, устанавливается взаимоотношение человека и личности и проясняется понятие человека вообще. Человек определяется как личность в возможности, а личность – как действительный человек. Личность в возможности, т.е. лишь в себе сущая, недействительная личность, является совершенно внешней себе самой и со стороны своей интеллигенции, самосознания, есть миф, а со стороны своего непосредственного существования есть социум, социальность как таковая. Получается так, что миф как нерефлективный способ познания есть собственная форма сознания социума, есть самоотнесенность последнего, целиком адекватная его сущности. Миф, таким образом, является ничем иным, как сознанием в форме отсутствия сознания, поскольку для сознания характерна саморефлексия, а в мифе ее-то как раз и нет. Социум, общество, социальные структуры, от семьи до государства, не сознают себя в качестве действующих субъектов, не обладают самосознанием, безличностны по определению. Выражение «коллективный разум», поэтому, представляет собой не более чем метафору, потому что такой разум ничем не отличается от инстинкта и в равной мере присущ как колонии муравьев, так и любому сообществу людей. Если миф есть жизнь и душа личности, то социальный организм играет роль ее внеприродного, спиритуального тела.

Общество состоит из живых человеческих индивидов, чья деятельность сплошь и .рядом приходит в противоречие с функционированием безличных социальных механизмов. Индивид и только он является носителем сознания в собственном смысле слова, является существом, способным отделять свое существование от своей сущности и оставаться при этом равным себе самому, быть «я». Гегель, чью философию, согласно укоренившемуся предрассудку, именуют апофеозом безликой идеи, в «Феноменологии духа» утверждал, что «индивид есть абсолютная форма, т. е. непосредственная достоверность себя самого и, – если бы этому выражению было оказано предпочтение, – он есть тем самым безусловно бытие». Индивид есть сущая рефлексия, момент отрицания мифа как субъективной простоты и индифференции и, следовательно, также противостоит тотализму coциального бытия. Социальное абстрактно в себе самом в силу того, что оно есть нечто лишь отрицательное по отношению к природному, тогда как индивид, являясь духовной сущностью, в то же время обладает природной телесностью. В личности же находит индивид свою истинную, внутреннюю цель, ибо она есть актуальное, субстанциальное единство природного и духовного, которое свойственно индивиду лишь как тенденция. Но и личность, с другой стороны, имеет именно в индивиде свою действительность, свое становление, свое движение к себе самой, в результате которого подвергаются отрицанию, как не имеющие основания в себе самих, такие абстракции, как «общество», «класс», «государство», «человечество». Между индивидом и личностью лежит граница того же свойства, что и между конечным и бесконечным, и она требует своего снятия, процесса преодоления, которое в формальном смысле есть время и в содержательном – история.

То, что Лосев говорит о времени и об истории, настолько существенно, точно и актуально для нас, живущих на невиданном временном переломе, что этому абсолютно необходимо посвятить специальное исследование. У Лосева мы читаем, что «история есть становление бытия личностного, и миф есть история», что миф есть «историзация и просто история того или другого личного бытия, вне значимости его как бытия абсолютного и даже вне его субстанциальности». Другими словами, история может быть понята как личность, погруженная в стихию своего инобытия, или личность в модусе становления, а миф – как само это становление, как история в ее отрешенности от своей абсолютной цели.

В истории протекают два взаимообратных процесса, которые живут смертью друг друга и умирают жизнью друга. С одной стороны, происходит постоянное распадение мифа, разложение его рефлексией, которая представляет собой момент саморазличения личности, есть формальное, рассудочное знание, образующее автономную область науки. Наука исходит из отрицания мифа, поэтому она привяна к нему как его отрицание. И вообще, как полагаее Лосев, «всякая реальная наука мифологична, но наука сама по себе не имеет никакого отношения к мифологии». С другой стороны, рефлективное познание соотносится с самим собой, находит себя как некое единство, синтетическую деятельность, которая, правда, вырастает из предшествующего анализа, но все-таки преодолевает его односторонность. Абстрактная рефлексия снимается в разумном познании, которое, достигнув систематической завершенности, выступает в форме философии. Философия, обнаруживая в отвлеченном знании момент непосредственности, неотрефлектированности, возвращает его снова к мифу, восстанавливает последний в его правах как чисто человеческую реальность, простую субъективность. Благодаря философской аналитико-синтетической деятельности человек, а не отвлеченные начала, становится предметом собственного познания и собственного интереса, что и определило эпоху XIX–XX веков как собственно человеческую, «слишком человеческую». Поскольку восстановленный миф уже не есть нечто совершенно непосредственное, а проявляляется как простое бытие саморазличенности, знания, то он есть, во-первых, знание, не знающее себя и тем самым мечущееся между отрицанием философии, позитивизмом, и отвержением своей имманентной природы, состоящей в опосредствовании, попросту – антиинтеллектуализмом, и, во-вторых, как бытие конечного, ограниченного знания, отгороженного от знания абсолютного, т. е. от самой истины, миф принимает обличие идеологии. В идеологии миф показывает свою неистинную, инобытийную сторону, здесь ложь получает онтологический статус, но лишь затем, чтобы, будучи предоставлена собственной диалектике, превратиться в ничто, разоблачить свою эфемерную сущность. Одним словом, все, что есть в человеке ненастоящего, относительного, ничтожного, лживого, иллюзорного, концентрируется в идеологии, но, поскольку она есть миф, она не признает себя за таковую, а, наоборот, выдает свою ограниченность за единственную универсальную истину и единственное универсальное благо, исключающее другие представления об истине и благе.

Идеология имеет прямое отношение к историк, она абсолютизирует историю в ее конечных определениях, полагает ее бесконечно протекающей во времени, отказывая ей в стремлении к единой цели и завершению. Лосев с убийственным сарказмом и страстью обрушивается на мифологию Нового времени и идеологию XX века, называя их мифологией нигилизма. Он пишет: «Итак, механика Ньютона основана на мифологии нигилизма. Этому вполне соответствует специфически новоевропейское учение о бесконечном прогрессе общества и культуры... Ясно, что подобный вздор нужно назвать мифологией нигилизма, какими бы «научными» аргументами ее не обставлять. Сюда же нужно отнести также и учение о всеобщем социальном уравнении, что также несет на себе все признаки мифологически-социального нигилизма». Это желание растянуть историю до бесконечности опустошает ее, делает бессодержательной и бесцельной, позволяет откладывать решение насущных задач на будущие времена и тем самым обкрадывать настоящее, приводит в конце к потере интереса к самой истории, к отрицанию её значимости для продвижения в неведомое будущее. История вне связи со своим завершением, вне той цели, к которой она стремится и которую достигает, не имеет никакого смысла, т.е. отрешена от всякого смысла, есть чистый миф, лик без личности, лицо, которое ничего не выражает.

Вообще не будет преувеличением сказать, что наше столетие есть время реализации всех чаяний, надежд, идей и иллюзий, рожденных прежними веками истории. А если короче, то скажем так: наш век есть время реализации идей, и в конечном счете, реализации идеи истории. История – это колоссальное противоречие между замыслом, идеей, планом и реальным их осуществлением, поэтому, когда наши желания сбываются и мы получаем то, чего добивались, мы нередко отказываемся верить, что именно к этому стремились с самого начала. Реализация истории, наряду с проявлением в ней вечного божественного предначертания, состоит также и в том, что выступает наружу ее конечный, неистинный характер, и все, что не имеет достаточного основания в последней глубине абсолютного бытия, все человеческие заблуждения и вся человеческая неправда, осуществляясь, изживают себя, терпят крах, рассеиваются как дымное облако. Приходит время отделения зерен от плевел, окончательного разделения добра и зла, истины и лжи, прекрасного и безобразного, истории и личности. Ведь вся, казавшаяся непобедимой, сила темного, непросветленного начала на самом деле была не от него самого, а притекала к нему извне, была ворованной, так как оно находилось в состоянии диффузии, сплетенности с началом истинным, светлым и перекачивало в себя энергию последнего. И самое главное заключается в том, что разделение противоположностей идет ныне не путем поиска и уничтожения неистинного идеологическим способом бесконечного исключения, а методом развертывания и расширения истины и соответствующего сжимания и исчезновения того, что ей противостоит.

Самый конец нашего века настолько разительно отличается всех предшествующих эпох, что его впору именовать постисторическим периодом, т.е. временем снятия истории как таковой. Мы стремительно отделяемся от нашей истории, становимся лицом к лицу перед ней и получаем возможность заключить ее внутрь себя и оценить ее. Теперь история входит в нас, а мы пронизываем ее нашим разумом и нашим сердцем. Происходит встреча двух планов личности: личности вечной, самосущей и личности текучей, исторической, и это их слияние, которое мы сегодня начинаем переживать, есть то, что Лосев называет чудом. Боже, как чудесно и непередаваемо передает нам мысль о чуде философ Алексей Лосев! «В чуде есть веяние вечного прошлого, поруганного и растленного, и вот возникающего вновь чистым и светлым видением. Уничтоженное и опозоренное, оно незримо таится в душе, и вот – просыпается как непорочная юность, как чистое утро бытия. Прошедшее – не погибло. Оно стоит незабываемой вечностью и родиной. В глубине памяти веков кроются корни настоящего и питаются ими. Вечное и родное, оно, это прошедшее, стоит где-то в груди и в сердце; и мы не в силах припомнить его, как будто какая-то мелодия или какая-то картина, виденная в детстве, которая вот-вот вспомнится, но никак не вспоминается. В чуде вдруг возникает это воспоминание, возрождается память веков и обнажается вечность прошедшего, неизбывная и всегдашняя. Умной тишиной и покоем вечности веет от чуда. Это – возвращение из далеких странствий и водворение на родину. То, чем жила душа, этот шум и гам бытия, эта пустая пестрота жизни, эта порочность и гнусность самого принципа существования, – все это слетает пушинкой; и улыбаешься наивности такого бытия и жизни. И уже дается прощение, и забывается грех. И образуется как бы некая блаженная усталость плоти, и надвигается светлое утро непорочно-юного духа».

Мы смотрим дальше, сквозь историю, проникаем взглядом природу, вселенную, приникаем глазом, ухом, всем существом ко всякому бытию, что рядом с нами и где-то там далеко, и говорим, повторяем слова Лосева: «Весь мир и все его составные моменты, и все живое и все неживое, одинаково суть миф и одинаково суть чудо».

© В.И. Ковалев


mail@hegel.ru © Hegel.ru, 2011–2013 Designed by Vikov