Диасофия как она есть
Главная  Диасофия как она есть  Ковалев
Народ, интеллигенция и личность

Статья была написана в 1990 году. Опубликована в сборнике "Народ и интеллигенция" (Каунас, 1990), в журнале «Russian studies in Philosophy», spring 1993 /vol. 31, №4 (на англ. языке) и в моей книге "Философия постистории" (М., 1992).
Народ и интеллигенция. Интеллигенция и народ. Разве это проблема, теоретический вопрос для нас, ощущающих и осознающих себя русскими? Это страшная, испепелившая нашу душу боль, это грех, крест и искупление России. Обсуждать такую тему всегда очень тяжело, потому что неизменно возникает чувство несоизмеримости между беспримерной трагичностью нашего исторического пути и нашей всегдашней суетной болтовней о нем. Меня все чаще терзает мысль, что мы, русские, всегда почему-то оказывались ниже своего определенного свыше предназначения, были и продолжаем оставаться недостойными своей собственной истории в круге судеб мира. Почему так, рассудит Тот, Который знает Цель, но это – наш путь, и его надо пройти до конца.

И все-таки снова и снова: народ и интеллигенция, что они, в чем их правда и в чем их неправда? И где та Правда, что сможет дать им чаемое примирение? Конечно, поставленные вопросы сугубо русские. Запад их не знает. На Западе нет такой социальной реалии – интеллигенции, там есть интеллектуалы, люди, занимающиеся умственным, творческим трудом и не берущие на себя непосильной ноши быть воплощенной совестью нации. Может быть, потому, что сознают свое человеческое несовершенство и понимают всю относительность нравственного превосходства одного человека, и уж тем более класса, над другим. А может быть, им не позволяет занять героическую позу слишком демократическое государство, которое не делает из них мучеников и аскетов, страдающих за себя и за весь народ. Во всяком случае, в западном обществе не просматривается так отчетливо и определенно, как у нас, его разделение на интеллигенцию и народ.

Спросим далее себя: как, почему и зачем возник этот роковой раскол русской нации? Ведь он на самом деле глубже и значительнее социально-классовой розни, немало отравлявшей жизнь россиянам. Всякий знает, что переменить свою классовую принадлежность у нас куда проще, чем стать интеллигентом, не будучи изначально таковым. Интеллигентность – это скорее некая благодать, дарованная от рождения, а не благоприобретенное качество. Вообще необходимо прояснить с точки зрения философско-феноменологической первоначальный, сущностный смысл понятий интеллигенции и народа.

Сначала рассмотрим понятие народа. Оставив в стороне более поверхностное его социологическое толкование, направимся вглубь и зададимся вопросом: в чем состоит эйдос народа? Непредвзятое размышление приводит нас к выводу, что народ есть нечто субстанциальное, от начала данное, некая социальная природа, материя. Иными словами, народ есть объективная основа общества, социум, взятый со стороны своей нерасчленимой целостности и цельности. Народ в этом смысле есть нечто непроницаемое и округлое, как атомное ядро, и вот почему народолюбцы воспевают его как тайну. Поскольку нравственное начало лежит в основании общественного бытия человека, то именно народ представляет собой сгустившуюся до твердого субстрата совокупность нравственных отношений в обществе.

Из понятия народа следует, что он, являясь сплошной, неразличимой в себе объективностью общественной жизни, в принципе не обладает рефлективной способностью, начисто лишен самосознания, исключает из себя субъективный момент. Субъект, личность, «я» – это уже бытие за пределами чистой народной стихии, бытие, направленное внутрь и вглубь толщи социального бытования. Самосознание есть прежде всего знание о себе самом как суверенном, независимом существовании, есть беспрерывное самоотнесение и самоудостоверение, т. е. познание и самопознание, и в качестве таковых оно есть то, что философы издавна называли интеллигенцией. Эйдос интеллигенции как раз и состоит в том, что она в сущности своей есть чистый принцип личности, есть момент самоотождествления всеобщего посредством его саморазличения.

Народ как нравственная довлеющая себе субстанция и интеллигенция как отделившееся от этой почвы самосознание настолько связаны между собой, насколько и противостоят друг другу. В истории эта контроверза проявлялась в форме извечного конфликта между народными массами, действующими согласно социальным инстинктам, и отдельными сильными индивидуальностями, чьи поступки определяются главным образом сознательно исповедуемыми философскими, религиозными и этическими принципами. А если сказать коротко, то данное противоречие есть противоречие социума и личности, человеческого абстрактно-всеобщего и конкретно-всеобщего. На Западе личность давно признана главной ценностью и целью развития, социум же и все формы общественной жизни поставлены в служебное к ней, личности, отношение. Западная цивилизация основана на убеждении, что абстрактное, не сознающее себя целое, каким является народ, не в состоянии ни выразить непосредственно свои интересы, ни взять на себя ответственность за свою судьбу. Только личность, как мыслящая, интеллигентная нравственная субстанция, может выражать и репрезентировать общие, народные интересы в системе представительной демократии, а также на всех иных уровнях социального бытия. Отсюда становится понятным отсутствие в западном обществе, с одной стороны, интеллигенции как особого социально и идейно оформленного слоя, денно и нощно пекущегося в мечтаниях своих о счастии и процветании народном, и, с другой стороны, угнетенного, забитого, многострадального народа, не то пассивно ждущего благодеяний от попечителей его, не то копящего темную злобу на умников-белоручек, разглагольствующих о всеобщем благе и тому подобном вздоре.

Историческим уделом России, как бы к этому ни относиться, выпало довести до последнего предела, а значит, увы, до абсурда, момент разрыва, самоотчуждения всех и всяческих сторон человеческого естества. Самым глубоким, и потому жутким, противоречием, проникающим до потаеннейших корней человеческой экзистенции, является разлад, необъяснимое несовпадение идеи добра и идеи истины. В девятнадцатом веке мировое развитие пролегло вдоль этой расширяющейся трещины, в России же она очень скоро превратилась в зияющую пропасть.

Истина и благо (добро), мыслимо ли противопоставление этих абсолютных атрибутов самого божества? В сфере чистой мыслимости, т. е. в области логической идеи, уже положена всякая разделенность бытия, правда, удерживаемая в лоне идеальности, или абсолютного единства. Там же разделены, по смысловому признаку, идея блага и идея истины, но их противоположность выступает на передний план лишь в инобытийной, конечной сфере, – в ходе человеческой истории. В идее благо определяется как абсолютное слияние, единство, исключение различий. Благо есть объективность, возведенная в превосходную степень, есть бытие как бытие разума, идеи, бога. Внешним символом блага является точка, нечто совершенно неразличимое и простое, непосредственное. Святая простота, говорят о детях, блаженных и не ведающих зла душах.

Но благо, как высшая форма непосредственности, не имеет основания в себе самом, а получает его от абсолютного субъекта, который и есть сам Разум, чистая деятельность, знание и познание. Познание же, будучи различающим себя тождеством, равно как и тождественным себе различием, определено в идее как то, чему пристало называться истиной. Истина есть равенство с самим собой, и из ее понятия со всей очевидностью следует, что она как это равенство есть благо и как саморазличение есть самопознание, интеллигенция. Истина, таким образом, своим объемом и своей глубиной превосходит одностороннее ее понимание как только единства или как только различности, но вечно перетекает из одного своего момента в другой и вечно в них присутствует, обнаруживая тем самым себя как их абсолютную свободу.

Из всех человеческих устремлений самое бескорыстное и благородное – порыв к истине, ибо в нем мы не то что сознательно отказываемся от своей отъединенной от Абсолютного самости, но просто забываем о ней и целиком погружаемся в стихию всеобщего. Но этим ведь одновременно достигается конечная цель всех благих намерений, которые для своей реализации от их носителей требуют, в отличие от направленности па истину, постоянных и трудных усилий воли, бесконечной борьбы по укрощению «эго», а также опасных и часто жестоких столкновений с другими стремлениями, считающими себя не менее благими. Исключительная склонность души к благим деяниям, жажда творить добро как всепоглощающее чувство на самом деле не представляют собой чего-нибудь истинного, так как истина-то их как раз и не интересует. Этот особого рода фанатический альтруизм во стократ опаснее самого разнузданного эгоизма, ибо подкупает неискушенных своими золотыми целями и разит наповал всех подвернувшихся на пути дубиной наивного добролюбия. Любовь к добру в действительности не имеет самостоятельного значения и правомерна и необходима лишь как проявление любви к истине, ибо истина и только она есть высшее благо, summum bonum.

Русская интеллигенция с ее неповторимой интеллектуальной, нравственной и политической спецификой появилась в XIX веке в осуществление идеи примата добра над истиной. Так распорядилось провидение, на протяжении столетий приберегавшее и подготавливающее несчастную Россию для раскрытия во времени страшного противоречия, решение которого принадлежит лишь вечности. Русская интеллигенция в массе своей с самого начала пошла на соблазн Великого инквизитора, требовавшего отказаться от истины, если она не ведет к счастью людей. Интеллигенция корыстно, с жалкой утилитарностью отнеслась к истине, отвергнув ее на том основании, что она-де равнодушна к людским страданиям и не сулит ничего хорошего в обозримом будущем. А истина в прошлом столетии для России состояла в том, чтобы решительно встать на капиталистический путь развития, как это сделала, например, Япония, и испытать наряду с его достижениями также и все его тяготы и лишения. Для бога интеллигенции – народа это был бы нелегкий, мучительный путь превращения его из безликой, безголосой «массы» (любимое слово социалистической интеллигенции!) в совокупность свободных личностей, не нуждающихся в самоотверженных защитниках от насилия всемогущего государства. Между тем дворянское бюрократическое государство вкупе с воюющей с ним интеллигенцией сделали все возможное, дабы страна не двинулась бесповоротно в сторону европейского выбора. Странное на первый взгляд смыкание усилий непримиримых антагонистов нашей былой (и только ли былой?) истории по сохранению народа в первобытно девственном состоянии. Одному – чтобы беспрепятственно эксплуатировать свой безотказный народ, другой – чтобы молиться на своего идола, принимать муки во имя его и погашать таким образом сознание своей ничтожности. Душа русского интеллигента всегда была изъедена мыслями о своей ущербности, неполноценности, мучилась тайным подозрением отсутствия истинной духовной почвы под собой, отчего и сама вера в народ как в абсолютную ценность явилась для него паллиативом, тощей заменой потерянной веры в бога, в превосходящую человека вечную правду и справедливость.

Есть много объяснений тому, почему наша интеллигенция была именно такой, какою она была. Так, например, авторы нашумевших в свое время «Вех» указывали на принципиальную неукорененность европейской культуры в мыслящем слое русской нации, поверхностное и некритическое восприятие веяний, исходящих от Запада, оторванность интеллигенции как от народа, так и от правительства и т. п., и все это, безусловно, верно. Стоит, быть может, добавить, что вся история наша в сущности сплошь соткана из череды заимствований, от приглашения на княжение варяга Рюрика до марксизма, атеизма и нынешних конкурсов красоты. Наша природа такова, что мы упорны и усидчивы лишь в малом, незначительном и сразу же теряем терпение, когда переходим к большим делам, высоким сферам, духовным занятиям. Мы – максималисты и хотим всего сразу, поэтому и бежим от скучной повседневности, от мелких поэтапных шажков к цели, которые, собственно, и вырабатывают культуру, терпение и терпимость, основательность и мастерство. Постижение истины – это не мгновенное озарение, свалившееся с небес нахватавшемуся того-сего бездельнику, но тяжкая, беспрерывная, посуточная работа ума и сердца, которая в озарении лишь концентрируется и достигает своего главного результата. Истина и познание ее базируются на дисциплине мышления, на постоянном напряжении умственных сил и не выносят суеты, суесловия, лучшезнайства и всего того, чем кормится интеллигентское тщеславие. Само собой понятно, что русская интеллигенция, едва возникнув и представляя собой нечто вроде проросшей в потеплевшем погребе худосочной поросли, в большинстве своем не могла проявить устойчивого интереса к истине и ринулась безоглядно в битву за счастье обездоленного народа.

Замечу, что осуждать наших интеллигентных предков за их приверженность утопическим идеалам мы не имеем никакого морального права по целому ряду причин. Во-первых, все они расплатились сполна: кто собственной судьбой, кто жестокими разочарованиями, кто презрительной памятью обманутых потомков. Во-вторых, судить историю имеет право лишь тот, кто возвысился над ней, а этого никому из смертных не дано. И, наконец, давно пора понять, что все, что с нами произошло, не изменить и не сделать несовершенным, – это наша Голгофа. История ждет от нас понимания и милосердия, потому что она – наша, и мы должны принять ее и полюбить такой, какой она есть. У нас другой истории не будет никогда.

И однако же не вся русская интеллигенция подпала под гипноз народопоклонства и религии гипертрофированного морализма. Основному могучему потоку абсолютизации добра противились два ручейка, составившие немеркнущую славу России и дающие надежду на будущее ее спасение во всевышних. Два этих ручейка гениально воплотили в себе идею истины и идею красоты. Первая идея, как стержневая, вела русских мыслителей, философов и ученых в глубину осмысления собственного духовного опыта, наполняла их чувством всеединства с мирозданием, с Творцом, с ближними и дальними своими. От людей, прикасавшихся к истине, веяло добром, благородством и всепониманием: добро исходит от истины, а истина исходит сама от себя. Цвет русской мысли является, быть может, единственным залогом, позволяющим все-таки с гордостью произносить слово «интеллигенция». А мыслителями у нас были не только философы и богословы, но и поэты, писатели, композиторы, художники и даже юристы, как, например, великий русский адвокат А.Ф. Кони. Вторая идея, идея красоты, занимает срединное место и стремится уравновесить взаимоотношения между истиной и добром, представив их конфликт скорее игрой, чем драмой. Эстетическое отношение к жизни – порождающий принцип вообще всякого творчества, и многие русские художники боролись за утверждение его против назидательных «поэтом можешь ты не быть» или «поэт в России больше, чем поэт». Красота мир, наверное, не спасет, но сама по себе она по ту сторону добра и зла. Эстетическое мироощущение, движимое желанием примирить, гармонизировать природное и духовное начала в человеке, оформилось у нас в целое течение особого философствования, которое получило название: русский космизм. Трудами Федорова, Циолковского, Чижевского, Вернадского, Рерихов создана традиция, не заглохшая и доныне.

Теперь вспомним эйдетические определения истины и блага, первой – как саморазличенного тождества и второго – как чистого, непосредственного тождества, и нам станет ясной внутренняя связь истины с идеей свободы и блага с идеей равенства. Вообще-то, знаменитый лозунг Великой французской революции «Свобода, равенство, братство» есть не что иное, как провозглашение в качестве социальных идеалов святой троицы: истины, добра и красоты. Свобода есть истина, равенство есть добро и братство есть красота. Все эти принципы равновелики во внешнем их воплощении в исторической действительности, и ни одни из них не может быть отброшен без деформации и искажения смысла двух других. Но все же истина (свобода) является их внутренним истоком и общим условием их единства. Истинность отношений, т. е. их взаимосочетание, гармония и равенство себе, может проявиться лишь тогда, когда их предоставляют себе самим, попросту отпускают на свободу. Основной грех доктринального социализма и поддавшейся ему интеллигенции состоял в отрыве блага от истины, в попытке конституировать благо в качестве абсолютно самодостаточной ценности, что не могло не привести впоследствии к уничтожению свободы (свободы индивидуальной прежде всего) во имя равенства, которое принимало утрированную форму всеобщего уравнения, господства массы над личностью, серости над талантом, бедности над богатством. К тому же, когда отворачиваются от истины как критерия практики (у марксистов – все наоборот!), практика становится сплошным нагромождением нелепостей, вырождается в бесконечное блуждание среди рукотворных химер, и даже самые элементарные вещи отказываются служить человеку. Истина, приспособленная к разумеемому на тот или иной манер благу, утилизируется до «научного», «единственно правильного» мировоззрения, призванного исполнять роль сокрушительного оружия в руках пролетариата. И какое уж тут братство, какая красота человеческих отношений, если чудовищная классовая ненависть навсегда обезобразила лики борцов за светлое будущее человечества.

И вот истекли сроки, грянула небывалая, неслыханная прежде революция. Интеллигенция могла торжествовать: ее мечты сбывались. Она вместе с восставшим народом добилась равенства, стала во всем ему равна. Короче, – перестала существовать. Интеллигенция получила полную свободу от наличного существования, которое ее слишком отягощало, не давало быть бесплотным духом добра. Может, так подтвердилось известное положение Гегеля о том, что последней целью моральности является ее упразднение. А может быть, свобода, эта действительная сущность интеллигенции, и даже той, которая от нее открестилась, может быть, все-таки именно свобода была достигнута нашей интеллигенцией, но, поскольку не истиной она дорожила, то и свобода ее оказалась неистинной, свободой лишь отрицательной, мнимой. Народ поверил интеллигенции, воспринял близко к сердцу ее идеи и уравнял ее с собой.

Но для интеллигенции быть равным народу, в понятии которого превалирует неразличимость, означает не просто исчезнуть, раствориться, превратиться в нуль, каковым являются все человеческие единицы, составляющие народ, но стать отрицательной величиной, тем, что недоступно для немудреного обиходного смысла, а все же существует, и потому нарушает целомудренную простоту пролетарского мышления. Возникло общество, в котором выделиться сознанием из блаженно-счастливого «мы», перестать чувствовать себя немой частичкой народа, но соотнести себя с более универсальным и, главное, дарующим тебе свободу целым, одним словом, ощутить себя интеллигенцией в ее истинном значении свободной личности стало самым преступным, ведущим к немедленному наказанию деянием. Любая независимая интеллектуальная деятельность искоренялась в зародыше, поскольку подрывала образовавшийся монолит, в котором почти совершенно совместились черты социума, государства, народа, класса. Гигантское тоталитарное образование, в какое обратилась великая Русь, отличалось тем, что оно фактически не имело самосознания, которым является по понятию интеллигенция, а посему очень скоро потеряло понимание окружающей ее реальности и брело вперед вслепую, все круша и ломая на своем пути и себе все больнее обдирая бока. Говорят, бог в наказание лишает разума, и то же случилось с нашей бедной родиной, когда она, впав в безумие, металась в горячке бредовых идей. Хотя, по правде говоря, в советском обществе, суть которого – в полном выворачивании всякой сути, была и остается еще своя интеллигенция навыворот, свое самосознание с отрицательным знаком (т. е. сознание, не знающее себя), и это действительно ум, честь и совесть нашей советской эпохи – Коммунистическая партия. Партия – прямой наследник русской интеллигенции, обожествившей добро вопреки истине, она и есть сама эта интеллигенция в осуществившемся реально царстве господства добра над истиной.

Человек начался, помнится, со способности различать добро и зло. В этом, собственно, и заключается познание, на которое человек обречен со времен Адама и Евы. Добро и зло необходимо разделить окончательно, до самого последнего основания, и тогда обнажится истина. Как сказано у Исайи: «...очищу с тебя примесь, и отделю от тебя свинцовое». Зло всеми силами противится отделению его от добра, ибо оно само по себе существовать не может, есть чистое ничто. Поэтому маска добра для зла весьма существенна, она дает ему мозможность скрыть отсутствие собственного лица. Черный бездонный провал, откуда веет холодом смерти, безосновность, страшнее которой нет ничего для духа, короче, все мировое зло, когда все его средства исчерпаны, пускает в ход последнее: оно делает ставку на абсолютное добро. Ведь если все иное, не-сущее отсеять от добра, то останется простая неделимость, сущее как таковое, и уж от него-то небытие отделить нет никакой возможности. Здесь-то зло торжествует, надеясь на окончательную победу, потому что, как давно уже постигнуто философией, чистое бытие лишь во мнении отлично от ничто, по истине же они суть одно и то же. Так и бога некоторые представляют себе как абсолютную простоту бытия и потому естественно приходят к утверждению, что в боге все едино: и добро, и зло. Но бог есть истина, или живое, различающее себя единство, и, значит, Он есть всеконкретнейшая полнота всего сущего, есть чистый дух, для которого бытие, или благо, является всеобщим атрибутом, а небытие, или зло, – лишь видимостью, иллюзией, которая снимается духом в самопознании.

Подобные размышления наводят на мысль, что советский отрезок отечественной истории был временем, в котором воплотилось со воем присущим действительности ужасом содержащееся в идее различие истины и добра. Добро, отколовшееся от истины, есть абсолютное зло, точно так же, как человек, отвернувшийся от бога, есть сущий дьявол, а интеллигент, презревший истину во имя народного блага, есть демон разрушения, служитель зла с фальшивой этикеткой добра. Желанной целью было бы преодоление противостояния народа и интеллигенции, но, если мы хотим остановить духовное одичание нации, пора прекратить это делать, топя интеллигенцию в вязких и душных недрах зажатого народа. Народ сам угорел от спертого духа своего тесного самообъятия и жаждет свежего ветра и спасительной релаксации. Требуется, чтобы народ стал интеллигенцией и, стало быть, не нуждался бы для определения своих дорог в касте всеведущих мудрецов, именующих себя авангардом общества. Зрячему не нужны поводыри. Подлинное слияние интеллигенции и народа избавило бы нашу интеллигенцию от ее застарелого комплекса вины перед народом, а народ излечился бы от не менее стародавнего хамства и неприязни к «очкарикам». Это была бы нация, представляющая собой собор личностей, или соборную личность, единственной скрепляющей силой которой был бы дух свободы. Потому что личность, понимаемая как наличное бытие свободы, есть абсолютная ось, на которую нанизано все многообразие мира. Потому что личность есть сама истина, которая только и может обосновать добро и погрузить в себя всю боль разлада между интеллигенцией и народом.

© В.И. Ковалев


mail@hegel.ru © Hegel.ru, 2011–2013 Designed by Vikov