Кризис мира
Главная  Кризис мира  Ковалев
Метанаука: испытание глубины

Статья взята из книги философа В.И. Ковалева "Философия постистории" (М., 1992).
Тогда казалось, что познание вот-вот нанижется на абсолютную ось, но с тех пор утекло уж более 20 лет, а наука все топчет и топчет свой бесконечный тупик. И пелена впереди у познания и жизни все плотнее и тревожнее.
Известно, что деревья умирают стоя. Идеи же, как падучие звезды, умирают в движении.

Идея прогресса прочертила небо человеческого духа, создав новоевропейскую историю, и теперь угасает в наших умах. Прогресс обычно представлялся неограниченным восхождением по наклонной плоскости, не имеющей завершения. Если даже не принимать во внимание чисто логическую абсурдность, а потому невозможность подобного движения, все же следует сказать, что в конце нашего столетия, в отличие от прошлых десятилетий и веков, факт прямого восхождения становится все более сомнительным. Прогресс оказался всего лишь моментом некоторой исторической метаморфозы, суть которой – в соединении, наложении направленности вглубь, к истокам, и стремления к овнешнению, реализации, опредмечиванию внутренних потенций. Поскольку указанные тенденции связаны между собой и являются лишь сторонами единого процесса (исторического, а в принципе – мирового), то в полный рост встает проблема обнаружения меры этой связи.

I

Все, что создано человеческими руками, сердцем и головой, суть воплощение духовного источения, эманирующего из абсолютной глубины. Мы, сознательно или неосознанно, расчленяем этот непрерывный поток, подвергаем его, так сказать, квантованию и только таким способом получаем возможность делать его предметом нашего познания и воли. Собственно, в процессе членения единого мы сами возникаем и развиваемся как самосознающие и самодеятельные субъекты. Сколь далеко может простираться эта деятельность по разложению первичной, субстанциальной цельности?

Научное познание всегда исходило из установки, что пределов делимости той реальности, которую оно постигает, попросту не существует. Любой отрезок делИм до бесконечности, и не в свойствах материи оборвать свою дискретность на каком-либо конкретном уровне. И о том, что математическая точка является идеализацией, т. е. тем, чему в действительности нет места, наука тоже никогда не забывала. С другой стороны, наукой двигала неудержимая мечта найти абсолютный предел, нечто простое, элементарное, лежащее в основании всей сложности и запутанности мира. Вот такой парадокс. На поверхности сознания – желание остановиться, получить завершенное знание. В подсознании другое: остановиться нельзя, бесконечность не пройти до конца. Отличительной чертой научного сознания надо признать это его роковое неумение сводить воедино противоположные определения и всегдашняя способность оказываться на внешней стороне явлений, даже если последнее предстает как очередное проникновение внутрь исследуемого объекта.

Научный гнозис сегодня охвачен кризисом, масштабы которого ему ранее были неведомы. Противоречие между установкой на беспредельность анализа и выросшими, как на дрожжах, к концу века неустранимыми препятствиями, вызванными самопроизвольными слияниями разработанных областей знания, грозит поставить науке барьер, который ей не перескочить. В настоящее время только слепой не видит обнажившейся до голого каркаса сущности науки как отчаянной попытки сосчитать бесконечность, рассыпать целое на бесчисленное количество составляющих частей. Но эта диссипация человеческой энергии не может длиться беспредельно, и желание ученых все-таки добиться окончательной стройной картины Вселенной и есть живущий в них самих предел, ограничивающий дурную бесконечность их аналитических притязаний.

Разрастание ветвящегося древа познания для многих заслонило собой то простое обстоятельство, что дробление протекает внутри некоего изначального контура, уже своим существованием налагающего запрет на неограниченный самораспад. Полный распад означал бы отсутствие цельности, единства и утверждал бы абсолютную дискретность в качестве последнего основания всякого бытия. Но тогда оказалась бы необъяснимой и даже невозможной вся совокупность необходимых связей и закономерностей, сущих в мире и составляющих главный интерес и достояние науки. Всякое одностороннее движение, согласно диалектике, обречено на то, чтобы перейти в противоположное. Двигаясь вперед, мы все более перемещаемся назад, а настаивая на своей исключительности и отъединенности, мы все более утрачиваем индивидуальные признаки, унифицируемся и растворяемся на общем фоне. Чем дробнее части, тем меньше в них отличия друг от друга и тем вернее они тяготеют к тому, чтобы слиться в одну сплошную, однообразную, неразличимую массу. Поиск существенной определенности путем безостановочного расщепления реальности приводит сначала к размыванию, а потом и к потере критериев различия, и вообще к вырождению предмета изучения в полную неопределенность. Так, например, ищут периодичность у числа пи и выстраивают миллионы знаков после запятой, не понимая, что истина находится у окрестностей троицы, а не где-то за грядой этой безумной массы чисел. Чем дальше от целого, тем меньше порядка, закона, меры, красоты.

Очевидно, что требуется примирение между современной жаждой научного анализа, подрывающего в своем порыве собственные корни, и возрастающей степенью синтетичности и единообразия накопленного человечеством знания. Кардинальной задачей текущей эпохи можно считать нахождение меры отношения человека ко всему объективному, к тому, что не есть он сам, к миру в целом. В сфере познания такой мерой было бы установление истинного соотношения между тем, что только возможно, потенциально, гилетично, условно, и тем, что всегда действительно, актуально, осуществляемо, т. е. тем, что является подлинной энтелехией всего сущего.

II

Философское осмысление сущности меры снимает недоразумения, порожденные господствующим в науке перевесом количественных подходов к реальности, и подводит к пониманию последней как самоопределяющегося качества, которое в мере устанавливает предельное отношение между своей расчлененностью и своим единством.

Вообще-то, в самом широком смысле мера есть то же самое, что разумность и даже сам разум1.
1По-латыни разум — mens, мера — mensura.
Поэтому, обнаружить меру процесса или явления значит постичь его понятие, увидеть границы определенности его сущности. В более узком смысле мера есть связь количественных и качестенных характеристик реальности. У Гегеля мы находим, что «мера как единство количества и качества есть... вместе с тем завершенное бытие»2. Это очень важное положение, потому что оно прямо указывает на смысловую зависимость  между  категорией  меры   и  понятием  завершенности,  энтелехийности бытия. В
2Гегель. Энциклопедия философских наук, т. 1. М., 1975, с. 257.
мере достигается успокоение дурной количественной динамики, представляющей собой «распоясавшийся беспредел», этой бессмысленности кладется разумная граница, которая здесь есть то, что именуется качеством. Мера всегда выступает как количественно определенное пространство реализуемости данного качества, как некоторый диапазоп акцидентальных модификаций качества. Дальнейшее, более насыщенное определение меры дает представление о ней как о сущностном отношении целого и частей. В науке есть свой животворящий центр, вливающий в ее организм питательные соки. Таковой первоосновой всех наук является, по общему признанию, математика, которая возникла из поверхностного, исключительно внешнего взгляда на природу связи между вещами, беря их как целиком равнодушпые друг другу единицы и множества. Целое, с математической точки зрения, полностью составляется из частей, а части слагаются в сумму, которая и признается за целое. Аддитивность и зеркальная симметрия между противоположными операциями и преобразованиями составляют букву и дух математического знания. Между тем такой подход к действительности ухватывает в ней лишь ее непосредственный срез, тот ее слой, который приходит в соприкосновение с нашими чувствами, но еще не затрагивает нашего мышления, и потому приходится постоянно домысливать и примысливать к математическим абстракциям такие дополнительные условия, которые посредством тех или иных синтетических положений, нарушающих стерильность аналитических построений, оживляли бы эти отвлеченные идеализации придавали бы им видимость единства.

Чаще всего чистые мысли принимают за нечто совершенно абстрактное, оторванное от конкретного, наличного бытия, и с такой позицией можно было бы отчасти согласиться, если бы не существовал род полнейшей абстракции, отвлеченности по определению, которая, собственно, и есть специфический предмет нашего чувственного опыта. Нашему созерцанию, взятому в его обособленности от разума, предлежит лишь единичное, дискретное, всецело отрицательное, бескачественное, аморфное, сугубо внешнее. Сказать иначе: объективность за вычетом субъективности, полное безразличие к способу своего существования, непосредственная рядоположенность и вне-себя-бытие, словом, количество как таковое есть формообразующий принцип созерцания. Так что математика вполне заслуживает называться мыслительным постижением абстрактного, внешнего, только созерцаемого аспекта действительности, поскольку именно она впервые бесформенное количественное  содержание  чувственного  опыта  вводит в фиксированные качественные  границы категорий мышления3.
3Теперь понятно, почему И. Кант боготворил математику, считая ее самым достоверным знанием, и что вообще подвигло его на совершение «критической революции» в философии. Канту удалось выразить начало формирования знания, фазу его зарождения, которая выглядит как соединение созерцательного материала с жесткими логическими схемами. Но это – первый, еще лишь намекающий на истину шаг в самодвижении знания, и Кант, остановившись на нем, не мог не увязнуть в окостенелостях трансцендентализма.
И только потом в этом, уже прошедшем первичную логическую обработку, виде определения внешности и количества попадают в круг других наук, а также в высшую из сфер – сферу философии.

Само это поднимающееся вверх познание являющейся сути вещей есть не что иное, как восхождение от абстрактного, точечного, саморазорваниого знания к знанию конкретному, целостному, самого себя собой проникающему. В конкретном знании, каковым является философия, все то, что ранее казалось непосредственным, данным, изолированным, теряет свою независимость, обнаруживает повсеместную связанность с другим, перетекает в другое и обратно. Философия открывает, что целое не состоит из частей, но каждая часть есть то же самое целое, взятое в отвлеченности от себя самого. Отсюда, часть имеет смысл лишь как аспект целого, как целое в определенном модусе. А целое не может себя утратить в части, так как последняя не есть нечто существующее само по себе, вне целого. Таким образом, можно видеть, что имеет место неизменная ассиметрия между единством и множественностью, что разделение единого всегда условно, потому что ограничено им же самим, и что единое, допуская в себе свое отрицание, затем его и снимает, утверждая себя как целое, как мир, как космос.

Жизнь целого – в этом беспрерывном собирании распадающихся частей, в синтезировании разбегающихся крайностей, в уплотнении дивергированных ветвей, в наполнении предназначенных ниш и горизонтов. Пустое – наполнить, плоское – сделать объемным, абстрактное – развернуть, в дискретном – увидеть континуум – такова генеральная направленность мирового развития, которая имеет черты прогресса, но не сводится к нему. Не сводится потому, что наполнение, разворачивание, космизация хотя и представляются неким односторонним расширением, безграничным разбуханием первоначального зерна, тем не менее содержат в себе обратную тенденцию, сдерживающую процесс дифференциации, умеривающую размазывание единого по бесконечной поверхности. Более того, оплощение и растекание реальности на самом деле порождаются вечным испробованием, испытанием ею своей глубины; экстенсивность созидается интенсивностью, масса – ускорением, пространство – временем, количество – качеством, материя – духом, созерцание – мышлением.

Мировое целое скорее всего представляет собой вибрирующий круговорот, в котором радиальная составляющая, проявляясь, дает бытие тангенциальной компоненте, а вместе с ней придает окончательные очертания всему универсуму. К тому же, стоит отметить, тангенциальная (инерционная, сдерживающая) сила всегда направлена перпендикулярно силе  центральной,  активной,  но  не   в   противоположную   сторону,   как   можно   было   бы предположить, исходя из факта их взаимоисключающей природы4.
4Ортогональность, как уже установлено естествознанием, является достаточно общим принципом взаимодействий в природе. Известно, что предметы, выведенные из естественного состояния и взаимного расположения, затем, будучи предоставлены самим себе, автоматически ортогонализируются.
Объяснение здесь одно: радиальная устремленность, движение вглубь, к центру энергетически бесконечно, ему, как бесконечности, ничто не в силах прямо противостоять, но только – по касательной, поэтому широта мирового пространства не столько противоположна его глубине, сколько дополнительна по отношению к последней, является широтой глубины, конечной формой проявления неограниченной     потенции     центростремительной силы мироздания5. Энергия единства (радиальный вектор мира), дробясь, ширясь, подвергает
5Эти мысли, конечно, перекликаются с тейярдизмом. См., например, Тейяр де Шарден П. Феномен человека. М., 1987, с. 61—62.
себя отрицанию в энергии paспада (тангенциал мира), но сам распад всегда имеет лишь промежуточное значение, всегда преходящ и временен, всегда прерывается, поскольку он – лишь способ возобновления и восстановления единого, лишь средство вечной жизни целого и никогда не цель ее. Вот это заключение широты внутрь глубины, эволюции внутрь инволюции, пространства внутрь времени, бытия внутрь сознания, природы внутрь духа, это прерывание дурной бесконечности анализа и опосредствования из них же самих восстающим синтезом как вновь утвержденным единством есть мера, т. е. разумность, самообоснованность, истинная бесконечность космического процесса. И эта же мера, воздвигающая рубежи рассудочному, механистическому, математическому подходу к реальности, отводит науке скромную роль регистратора и классификатора количественных определений мира явлений, пресекает ее непомерные амбиции в деле охвата всецелой истины.

III

В основании всей математики лежит восприятие вещей как дискретных, изолированных, отделенных друг от друга. Математика начиналась со счета отдельных предметов и затем, абстрагировав их отдельность, выработала свое фундаментальное представление – представление о числе, чистой дискретности. Чем бы математика не занималась впоследствии, в какие бы тонкости и сложности не пускалась, все это было не более чем развертыванием и воспроизведением на новых уровнях ее исходной абстракции. Удивительное зрелище открывается взору, обратившемуся к историческому пути математики: ее предмет, – число, дискретность, отдельность, – чем глубже в него проникали, тем меньше в нем находили его изначальных свойств и тем больше он оказывался текучим, неустойчивым, исчезающим, т. е. как раз противоположным себе самому и всему духу математического постижения. Небезынтересно более пристально присмотреться к диалектическим превратностям и превращениям, выпавшим на долю математического знания.

Любое познание связано с преодолением некоторой иллюзии, которая, оставаясь вначале неведомой сознанию и посему выступающей для него в противоположной форме – в форме достоверности, на первых порах целиком совпадает с содержанием познания. Сперва сознание  имеет  дело  с  целым как абстрактным, нерасчлененным, полагаемым в созерцании в виде точки6. Иллюзия здесь заключается в том, что целое воспринимается в полном
6Гегель, не понятый и не принятый научной кастой, в своей гениальной «Феноменологии духа» ясно и точно показал смысловое отношение знания и не-знания внутри сознания, приступающего к познанию: «В понятии, которое знает себя как понятие, моменты... выступают раньше, чем осуществленное целое, становление которого есть движение указанных моментов. В сознании, напротив того, целое, но не постигнутое в понятии, раньше моментов». (Гегель. Феноменология духа. М., 1959, с. 429).
несоответствии с собственным понятием, т. е. как то, что совершенно не допускает в себе какой-либо делимости. Как раз таковым значением обладает в нашем представлении точка. И это же не-знание на первой стадии познания является одновременно знанием, ибо точка, взятая непосредственно, действительно абсолютно неделима, как пребывает неделимой и единой сфера истинного знания.

Далее сознание начинает замечать в едином различия, и это разложение преднайденной неделимости образует собой движение действительного знания. Однако для себя сознание продолжает сохранять иллюзию о целом, считая его по-прежнему элементарной точкой, и поэтому рассматривает появившуюся линию как сложившуюся из бесконечного числа точек. Подобный предрассудок сохраняется и при возникновении плоскости. Наконец, достигается пункт, когда разделение целого прекращается, что для сознания выглядит как порождение объема, пространственной трехмерности посредством движущейся плоскости. И тут-то начинает проясняться, что возникший из предшествующих превращений объем на самом деле в своем становлении лишь проявляется, потому что он, и только он, истинно сущий, в то время как точка, линия и плоскость – его неразвернутые моменты.

Достигнув объемности, знание в форме чистого созерцания замыкает свой круг, поскольку сжимается в точку, превращается в видимость первоначальное представление относительно подлинной природы единого. То, что сначала казалось истинным, непререкаемым и составляло весь объем знания (точка, неделимость), перешло в противоположность, обнаружив себя как пустоту не-знания, простую незаполненность; и, наоборот, то, что в качестве точки, абстракции находилось по ту сторону сознания, раскрыло себя ему как объем, как полноту, как проницаемость. Точка, таким образом, может быть понята как созерцательный эквивалент не-знания, иллюзии. Точка – это выраженное не-знание. Знание же, выраженное на языке непосредственного созерцания, есть объем, пространственность, телесность. Но точно так же точка является невыраженным знанием, а объем — снятым, преодоленным нe-знанием, так как первая тождественна с вообще беспредельностью, абстрактной тотальностью, присущей знанию, а во втором предел, исключение, разрыв, деление уже утратили безусловный характер, свойственный не-знанию. Не-знание не может не рядиться в одежды знания: беспредметность, абсолютная пустота, отсутствие как таковое, беспредельность – все это отчужденные формы, подменные образы объемности, осуществленности, самонаполненности единого. По истине для сознания не-знания не существует; постольку даже там, где оно, в силу расхождения со своим собственным содержанием, объективно впадает в заблуждение, его не-знание выступает для него самого, субъективно, как знание.

Математика, познавая количественные инварианты реального многообразия, конечно же, не свободна от иллюзии насчет того, чтó на самом деле она постигает и чтó постигла. Та или иная степень безотчетности наличествует как необходимая во всех математических конструкциях. Одержимость математической мысли, – как, впрочем, и всякой другой, – инспирирована желанием отслоить истинное от неистинного в своем предмете, и она уверена, что именно этим занимается. По правде же все обстоит как раз наоборот: назначение и внутренняя цель математического знания заключается в том, чтобы выявить, выразить неистинное, извлечь его из темных недр небытия на свет истинного бытия – разума, отщепить видимость, случайность, несущественность от подлинного ядра реальности и конституировать сие неподлинное как царство абстрактной возможности. В этом – коренное отличив математического знания от философского, которое, в противоположность первому, кристаллизует истину в потоке познания, отделяя ее от иллюзий и утверждая ее как вечную актуальность, действительность, здесь-и-теперь-бытие. О математике же можно высказать такую констатацию: то, чтó она познала, она не осознала, а то, чтó осознала, не познала. В принципе это суждение приложимо ко всей науке в целом и выражает ее сокровенную суть7.

7Если самосознание, высокую степень саморефлексии считать верным признаком интеллигенции как знающего себя разума, то, может быть, скорее всего науке, и особенно математике, как ни странно, мы должны отказать в наличии положительного знания о себе самой. Философ А. Свасьян со свойственной ему экспрессией рубит наотмашь: «Нет ничего более отучивающего мыслить, внушающего большее недоверие к мысли, чем математика». («Вопросы философии», 1989, № 12, с. 53).
Математика занималась разложением целого, думая, что производит синтез частей. Она двигалась ко все большей дискретности, полагая, что воспроизводит непрерывность. Математика, что бы там ни говорили, по сути своей есть исследование дискретности, конечности как таковой, до самых последних, самых возможных границ. По мере приближения к этим границам требуется все более высокая, не столько интеллектуальная (радиальная), сколько экспликативная (тангенциальная) энергия, затрачиваемая на дальнейшее дробление, а также вместе с тем неумолимо растет цельность методов анализа. Возникает и набирает силу потребность выхода за рамки непосредственной компетенции математики – в логику, в методологию, в философию. Со временем, в XX веке, предмет математики стал основательно расплываться, ее интерес в значительной мере переключился с количественных характеристик процессуальных форм и структур на возможности перехода количественных параметров в качественные, и далее, вообще сосредоточился на том, каковы пределы и основания собственно математического знания. В итоге все отчетливее проступал наружу факт, что континуальность есть принадлежность постигающего сознания, духовное качество, а предмет сознания как специфически математический, – чистая прерывность, точечность. Притом стало очевидностью, что математика претерпела обычную диалектическую метаморфозу: если при своем зарождении математическое постижение было отрывочным и дискретным, а его объекты – сплошными и нераздельными (единичные вещи), то теперь, в конце, его предмет – предельная дискретность, погружаемая внутрь непрерывного поля сознания.

Сегодня, если осмотреться, во всем заметна ностальгия по утраченной простоте, люди чувствуют себя окончательно сбитыми с толку невероятной сложностью и расползающимся многообразием той картины мира, которую предлагает современная наука. Зреет осознание необходимости приведения разросшегося, забывшего о своей основе знания к внутреннему, до поры до времени скрытому единству. Сложное должно сложиться в такую простоту, когда бы его, не смазав при этом, перестали бы считать таковым. В математике, например, после умопомрачительных нюансов новейших теорий, пора бы разобраться в том, что же такое, наконец, арифметика и что такое геометрия и как они связаны не с вымышленной, только возможной, реальностью, а с действительным континуумом мирового целого. Хотя, конечно, не дело   математики   давать   ответ   на   подобные   вопросы,   тут  уж  должна  заявить  о  себе философия. И даже не философия, а диасофия8, духовное, всепроникающее начало,
8Диасофией я называю абсолютную философию, т. е. философию, погрузившуюся в жизнь и одновременно вобравшую ее в себя. Диасофия – это осуществленная и действующая в мире мудрость, которая не только полагается, но и предполагается, которая и рассредоточена по всей широте бытия и вместе с тем собрана в его глубине. Взятая в определенном ракурсе, диасофия выступает как единство философии и науки.
высветившееся в самом центре обессилевшего в бесплодных формализациях сциентистского сознания.

IV

Теперь надо научиться видеть целое в частном, после того как мы научились видеть частное в целом. Целое как единое, универсальное содержание целиком присутствует в каждом отдельном явлении, лишь меняя свою форму. Всякая линия и всякая плоскость, как частные пространственные формы, содержат в себе объем как целое, и в этом смысле ошибочны представления, на которых базируется вся математика, о якобы безотносительности и произвольности геометрических элементов пространства. Только объем истинно континуален (тогда как точка – делимость в форме неделимости, линия непрерывна в одном измерении, плоскость – в двух измерениях). И именно потому, что объем непрерывен, он – делИм. В нем снимается, обнаруживая себя как простую видимость, абсолютная граница, принимающая в своей непосредственности облик точки и сохраняющаяся в измененном виде в линии и плоскости. Объем, стало быть, есть континуальность как снятая дискретность, и все границы, которые в нем могут быть найдены, всегда условные, лишь полагаемые.

Каковы дальнейшие определения объема? Для более содержательной его характеристики необходимо привлечь понятия пространства и времени, в которых (в понятиях) сфокусирована количественная, формальная определенность соответственно созерцания и мышления, бытия и сознания, объекта и субъекта.

Время, взятое в непосредственной форме, есть чистая отрицательность, голый принцип различения, несовпадения, неравенства, и как таковое время есть точка, континуальность, еще неотделимая от дискретности. Пространство, напротив, в своей простоте являет собой неразличенное тождество, утвердительность, полное равенство, облекающееся в бесформенность, пустоту, отсутствие. Время символизирует собой подвижность, изменение; пространство – сохранение, покой. Однако, по истине, чистое время и чистое пространство, безусловно, не более чем абстракции. Такие же абстракции, как чистое, «незапятнанное» бытием мышление и девственное, «не тронутое» мышлением бытие. В действительности есть лишь сохранение изменения, или пространство времени, где, как видно из дефиниции, субстанциальным, определяющим является время, пространство же – его неотъемлемым атрибутом. Поэтому реальный космос есть прежде всего пространство времени, а не само по себе сущее пространство, согласно распространенному обыденному взгляду, и не пространство-время, как того придерживается и считает своим революционным завоеванием наука XX века. Пространство времени, рассматриваемое со стороны пространства, устойчивости, есть объем, реальная трехмерная протяженность, и оно же, рассматриваемое как время, текучесть, изменчивость, есть длительность, мерность как таковая, степень проявленности, осуществленности. В своей истине, в единстве, пространство и время суть нечто обратное тому, как они предстают в их разъединенном бытии; так что подлинным фактором восстановления, сохранения и связывания воедино универсума служит время, пространство же выполняет дезинтегративную, разрушительную функцию по отношению к первореальности.

Принимая во внимание взаимопронизанность и неразрывность пространства и времени, а также свойство целого скрывать (и только так раскрывать) себя под видом времени (Платон: время – «подвижный образ вечности»), нетрудно установить, что любая пространственная форма, будь то линия, плоскость или объем, представляет собой «замороженное», остановленное время и для каждой из них временем будет более высокая мерность (например, для линии время – это плоскость, двумерность). Но что тогда может служить в качестве времени для объема? Четвертое измерение? А для этого – пятая координата? И так – без остановки? Мы сыты по горло скучнейшими фантазиями о многомерных пространствах и мирах. Надо без колебаний отбросить высокомерные претензии химерической, возможностной вселенной математики (да, пожалуй, и всей науки) на статус подлинного существования, остановить напор сконструированных ею фантомов, все более выдающих свое инфернальное происхождение, и прервать, наконец, затянувшийся, томительный, уже невыносимый сон разума. Реально, т. е. в поле взаимодействия субъекта и объекта, в рамках их «принципиальной координации», существует только единый трехмерный континуум, где третья пространственная координата, глубина, и есть временное измерение, а различие пространства и времени бытийствует как вынесенное за скобки актуальной субъект-объектной связи, в мир замкнувшегося на себя, трансцендентального субъекта. Именно здесь, в области субъективности, очищенной от «объектов», время обособляется в отдельную (и отделенную) сущность, существует в своей собственной стихии как чистая диалектика, знание, мышление, тогда как в «просвете бытия» (Хайдеггер), в состоянии субъект-объектной сращенности эта обособленность времени принимает форму выделенности третьей пространственной координаты, порождающей объемность, а вместе с ней и реально сущее мировое пространство. Наше непосредственное, мгновенное схватывание объектов в пространстве, как каждый может убедиться на личном опыте, плоскостно, двумерно (отсюда – плоскостное (читай: плоское) математизированное мышление и основанная на нем техника с ее чертежами, проекциями, матрицами, экранами, сканированием, двоичным кодом и т. п.), и для того, чтобы увидеть перспективу, ощутить глубину и объем воспринимаемых вещей, необходимы длящиеся во времени рассматривание и сравнивание их, требуется перемещение взгляда и движение анализирующей мысли. Синтетическим итогом будет полнокровная, объемная, живая репродукция расстилающейся перед взором панорамы предметного множества. Иными словами, время созидает свой континуум, котором пространство есть то же время, но как прошедшее, ставшее, а реальный трехмерный объем – как протекшее, свершившееся время сличений, различений и отождествлений, произведенных внутри самого временного процесса.

А как же быть с четырехмерным пространством Минковского? Успехи современной физической теории во многом связывают с этой принятой на заре нашего столетия интерпретацией реального  пространственно-временного  многообразия,  и  окажись она поколебленной, науке пришлось бы переместиться в область исторического знания9.
9Впрочем, такая судьба, скорее всего, ожидает не только науку, но и весь корпус накопленного за тысячелетия знания, поскольку в повестку дня все явственнее просится Великий Синтез, который смог бы актуализировать абсолютную ось в массиве того, что познано человеком.
В пространстве Минковского временная координата внешним образом присовокупляется к трем пространственным координатам и, по сути дела, элиминируется, теряет свое отличное от пространственности качество, низводится до этой последней. Она ведь и измеряется на графиках не мерами длительности (например, секундами), а мерами длины (например, сантиметрами), ибо она принимается как произведение скорости света на время фиксируемого «события»: xo = ct. «Событие» в этом пространстве – всегда та или иная неподвижность, окаменелость, а действительное время отмечено как мгновенность, т. е. как перешедшее в пространство, ставшее точкой, непротяженным пространственным элементом. Для научного сознания, пытающегося остановить «прекрасные мгновения», времени в его подлинности попросту не существует, а есть лишь «нечто», выступающее как предел, как трансцендентность и оставляющее после себя лишь мертвые следы, которые можно обмерить в трех направлениях, а четвертое примыслить, дабы уловить незримое присутствие этой неведомой силы, изменяющей образы внешних объектов. Единство мирового пространства, имманентно выражающееся в его глубине, его третьем измерении, закрыто для скользящего по поверхностям формально-аналитического ума, который по существу своему не способен совместить текучесть и покой и потому вынужден реальное, природное время выдавать за пространственную характеристику, а изменчивость своей рефлекции, сливающей в одно целое   рядоположенные   фрагменты   пришедших   извне   впечатлений,    –   за    временную длительность, якобы присущую самим вещам10.
10Невозможно не высказать восхищения перед мощной интуицией А. Бергсона, еще в начале нашего века восставшего против опространствливания наукой времени и вообще против интеллектуальной «пространственной изоляции» вещей. (См. Бергсон А. Творческая эволюция. М., 1914.). И тогда же, в первое десятилетие столетия А. Эйнштейн и Г. Минковский заложили основы физико-математической теории пространства–времени, в которой время поглощается пространством.
Этот фокус, не осознавая его, неизменно проделывает формальный интеллект: он всегда оказывается потусторонним (и посторонним!) по отношению к своим предметам и к самому себе, внешнее он принимает за внутреннее, а внутреннее – за внешнее, время естественных процессов сводит к пространству тем, что пристраивает его в качестве четвертого измерения к трехмерному континууму природы, фактически усматривая ее превооснову в пространстве, неподвижности. Появление и бурный расцвет и XX веке геометродинамики, пытающейся редуцировать физическую реальность к геометрической, красноречиво свидетельствует о принципиально неустранимом пороке сциентистского взгляда на феномен всякого изменения, развития, выхода за установленные границы, на время вообще11. Надо полагать, проблема времени – пограничная для науки, существует как ее когнитивный предел и постигается ею как наличие предела в изучаемых ею явлениях.

11Предугадываю возражения против моего толкования научной парадигмы, ссылающиеся на смещение акцента в нынешних теориях с объектов на процессы и «события». Нельзя обманываться насчет этих самых «событий» современной физики, представляющих собой, кстати, лишь стремление нащупать предельно допустимый порог разложения времени в пространство, цельности в структуру. Xoтя, разумеется, сам поворот науки в сторону превознесения процессуальности перед «состояниями» весьма отраден, поскольку приближает снятие этого отчужденного вида познания, а также всех негативных последствий, вызванных им.
Пространство и время неотделимы друг от друга, и нет сегодня мысли тривиальнее, чем эта, но было бы нелишним подчеркнуть, что их неразъемность вытекает из их различия и взаимоисключения. Познанию чести не делает смешение понятий, неразличение постигаемых реальностей или огульное сведение их друг к другу. Гегель как-то заметил, что различия нельзя устранить, потому что оно есть. Поэтому-то идеализм не устраняет ни бытие, ни материю, ни пространство, как некоторые думают, и не растворяет их без какого-либо остатка в мышлении, идее, времени, но, напротив, лишает первые беспочвенности, которая в голове материалиста переворачивается в самодостаточность, и отнимает у этой безосновности онтологическую глубину и надежность, находя таковые в творческом, деятельном, движущем начале. Отличительной особенностью бытия, материи, пространства, объекта является то, что они всегда суть моменты, ограниченности, конечные реалии и никогда не целое, не всеобщее, не бесконечное. В этом состоит их понятие. Когда бытие или материя понимаются как нечто всеохватывающее, универсальное, то они утрачивают свой главный признак – быть отдельностью, дискретностью, предметом наших ощущений и естественно и непринужденно переходить в мысль, всеобщее, континуальное. Только внутри бесконечной потенции идеальной реальности получает право на существование что-либо особенное и, затвердевая и отрываясь от своего абсолютного лона, может отливаться в омертвевшие формы материальных тел, пространственных конфигураций или бессодержательных длительностей. Пространство и время – противоположности, но это – если брать их абстрактно; конкретно же фактом абсолютным является нахождение пространства во времени и относительным – присутствие времени в пространстве. Нет нужды особо доказывать этот ясный тезис, довольно увидеть, что если пространство, взятое само по себе, есть полнейшая невозможность измениться, неспособность породить из себя иное, есть невозмутимая прямизна и безусловная симметрия по отношению к себе самому, то время, будучи чистой отрицательностью, сжемгновенно подвергает себя негации, замирает в утвердительности пространственной протяженности и затем снова и снова воскресает как бесконечное беспокойство деятельности, стягивающей пространство внутрь идеальной, непротяженной сферы. Время дает жизнь пространственным формам, проявляясь и выражая себя через них; сама же пространствеиность не порождает времени, но лишь обнаруживает его в себе как то, что ставит ей пределы и, таким образом, созидает ее структурность.

Требование не затушевывать различия между пространственностыо и временностью влечет за собой необходимость выявления их адекватных собственной сущности форм в мировом континууме. Так, если взять пространство, то в нем не следует искать, чем обожают заниматься представители оккультных наук, таинственной, скрытой от непосредственных глаз глубины, поскольку оно есть чистая внешность, феномен как таковой, полная неразличенность внутреннего и внешнего. Следуя далее вышеозначенной логике, правомерно утверждать, что пространство как простая внеположность не может обладать само по себе какой-либо внутренней выделенностыо или неоднородностью и по понятию является изотропным. Это значит, что пространство совершенно равнодушно к своим координатам, что они в нем неразличимы, суть одно. Понятия длины, ширины и глубины возникают не из чистого пространства, а из действительных тел, которые немыслимы без временной последовательности. Стало быть, равенство координат представляет собой непосредственно пространственную характеристику, тогда как их неравенство, благодаря которому вообще возникает их количество – три, есть уже привнесение временных, отрицающих пространство моментов. В геометрии мира принцип пространств выражен в наличии прямизны, изменчивой неизменности, принцип времени – в кривизне, неизменной изменчивости. Отсюда существуют фигуры и тела, построенные по пространственному принципу (например, квадрат, куб), и фигуры и тела, воплощающие временной принцип (например, круг, шар). Можно даже сказать, что куб символизирует собой самотождественность, а шар – саморазличение пространства, объема. И еще можно осмелиться предположить, что, видимо, актуальный объем космического целого эволюционирует в направлении от куба к шару, т. е. от первоначальной гомогенности и безразличия к усилению динамической самососредоточенности, что детерминировано возрастающим влиянием временного фактора на ход мирового развития12.

12Многих исследователей занимало и продолжает занимать семейство правильных многогранников, или тел Платона, в которых отражена последовательность фаз трансформации пространственной организации из элементарной абсолютно жесткой связности (тетраэдр) в более динамичную структуру (икосаэдр), стремящуюся к сферической кинематике. Некоторое время назад будоражила умы смелая гипотеза, выдвинутая Н. Ф. Гончаровым и его коллегами, о том, что Земля представляет собой как бы растущий кристалл и ее сфероидальная форма заключает в себе также додекаэдр и икосаэдр (См. об этом «Техника – молодежи», 1981, № 1), вносящих корректтивы в пространственные характеристики поверхности планеты и ее глубин.
V

Однако встает вопрос, имеющий не только отвлеченно-теоретическое значение: преодолима ли пропасть, зияющая между симметричностью пространства и асимметричностью времени, между прямым и кривым, между покоем и движением, вообще – между мертвым и живым? Как наложить друг на друга противоположности, чтобы найти меру их соотношения и решить извечную задачу о несоизмеримостях?

Общим, глобальным подходом к решению этой фундаментальной проблемы является, по моему убеждению, рассмотренный выше принцип условности пространства (а значит, относительности всякой прямизны, ухода от себя, исчисляемой, плоской рациональности) и безусловности времени (и, следовательно, непреложности возвращения к себе, рефлексии в себя, преодоления количественной самоотстраненности). Никогда не стоит забывать, что все прямые линии суть не более чем тенденция, что всякая исчисляемость и рациональность есть лишь момент неразделимо льющейся изнутри себя самой единой Реальности и что самая потребность все измерить, расчленить и вычислить играет преходящую, инструментальную роль. Отношение длины окружности к ее диаметру является числом иррациональным, неопределимым до конца, но это ведь указывает на ограниченность, условность сугубо количественного, дискретного метода познания, когда число приходится обозначать буквой, дабы задрапировать фиговым листочком символа импотенцию недостигаемого цели ряда. Если отбросить недоразвитую идею бесконечной, дурной делимости любой сущности и в основании сущего усматривать принципиальную неделимость, абсолютную цельность, континуальность, то и вопрос о несоизмеримостях перейдет в иную плоскость – в плоскость действительного, живого, духовного, а не проективного, расчетливого, только возможностного общения человека с вещами. Тогда окажется, что иррациональность числа π лишь индикатор того, что качество круга как конкретной фигуры безмерно превосходит его количественную опреленность, которая, поэтому, для жизни круга есть несущественное и малозначащее. Также придет понимание, что подлинное проникновение в недра и суть вещей возможно лишь при условии помещения их в наше собственное недро и в нашу собственную суть, так чтобы растаяла их выраженная заплетающимся языком чисел частность и отгороженность от той всецелости и всеобщности, которая и есть наш дух.

Помещая объекты внутрь духовного пространства, мы тем самым оживляем их, перестаем их видеть лишь как бесплотные точки, линии и поверхности, признаем у них наличие внутренней объемности и глубины. Мы узнаем, что частности, фрагменты, стороны, элементы неразрывно связаны как друг с другом, так и с единым пространством, в котором они существуют, и что эта связь запечатлена в них тем образом, что они представляют собой свернутые, потенциальные формы того целого, которому они принадлежат. Целое не допускает в себе ничего такого, что бы не было им самим, и в нем даже такая абстракция, как число, утрачивает свою одномерность и нежизненность. В самом целом (т. е. по истине, на самом деле) число есть нечто стереометрическое, объемное, а не линейное, как оно представлено в математике. Философ  Алексей  Лосев  считал,  что  число  по  внутреннему,  эйдетическому осуществлению выступает    «как    смысловое     изваяние    и    фигура,    как   идеальное   тело»13.   Только   в
13Лосев А. Ф. Философия имени. М., 1990, с. 211.
математизированном, плоскостном воображении линии и числа суть простые, безотносительные данности. Например, в математическом анализе есть понятие числовой оси, где целые числе уподоблены определенному количеству одинаковых отрезков прямой, принимаемых за единицу. В действительности же линии представляют собой моменты некоторого объема и всегда несут на себе всю его определенность. Более того, линии вообще имеют смысл лишь как компактифицированная информация об объеме. В линии зашифрована информация о всех трех координатах пространственно-временного континуума, и числа как прерывно выраженные линии суть трехмерность, свернутая в одномерность.

Всякое число, также и дробное, иррациональное или мнимое, – прежде всего целое, т. е. равное себе, так что, поделив его на себя самого, мы получим единицу, абсолютную целостность. Эта мысль проста, и ее высказывал еще И. Ньютон, давая определение числа в своей «Всеобщей арифметике»: «Под числом мы понимаем не столько множество единиц, сколько   отвлеченное   отношение   какой-нибудь   величины   того   же   рода,   принятой   за единицу»14.
14Цит. по: Математическая энциклопедия, т. 5. М., 1985, с. 875.
Другими словами, любое число является единицей, но отличается от последней лишь тем, что оно есть та же единица, взятая не абстрактно, а с той или иной степенью своей внутренней расчлененности, делимости. Подобный взгляд на природу числа, проведенный последовательно, фактически снимает разницу между возрастанием натурального числового ряда и углублением имманентной дифференциации единицы. Правда, первом случае мы имеем ряд, не знающий ни завершения, ни целостности, когда числа выстраиваются в длящуюся бесконечно линию или разворачивающуюся беспредельно плоскость, матрицу; во втором случае числа пребывают внутри сплошной непрерывности, некоего единого объема, именуемого единицей, а потому и пронизаны этой объемностью и сами выступают как объемные, трехмерные сущности.

Наука, и особенно математика, вынула душу из живых, конкретных вещей и превратила мироздание в театр теней, скользящих по плоскому экрану. Научное теорстизирование и вскормленная им техника знают лишь проекции действительных, телесных предметов, имеют дело с множествами, а не с единствами, в то время как человек жаждет духовного, всеобъемлющего контакта с вещами и с миром в целом. Вселяют надежды участившиеся в последние годы попытки одиноких подвижников преодолеть земляной вал сциентистской мифологии, подготовить условия прорыва в пост- и даже метанаучное состояние нашего мироотношения. Один из них, Вячеслав Касаткин, бывший летчик, избороздивший за годы летной практики бессчетные воздушные просторы, пришел к выводу, что проводимые по математическим    методам     «расчеты     на    плоскости     не     тождественны    расчетам    в  пространстве»15.
15«Студенческий меридиан», 1990, № 11, с. 25.
опыте факта первичности объема, в котором расположены предметы, по отношению к линейным расстояниям между ними, выдвинул идею новой, континуальной математики, где нет господства формул и вытекающих из них приближенных вычислений, а есть конкретное, сейчас и здесь наличное соотношение моментов единого объема, которое как идентично выраженное целое всегда соразмерно последнему. Весь вопрос заключается в том, чтобы определить способ идентификации целого и частей, непрерывности и дробности, уловить меру пространственного отношения между телами, а не воображаемыми точками и линиями, и сразу исчезнут иррациональные числа и несоизмеримые величины, которых не избежать при дискретном, узко атомарном подходе к реальности. Найдя куб в качестве эндогенной, т. е. адекватной своей сущности, меры пространства, Касаткин создал систему кубического исчисления, позволяющего объем любой конфигурации преобразовывать в кубический без методической погрешности. Открылась перспектива решить задачи о квадратуре круга, кубатуре шара, о соотношении диагонали и стороны квадрата и многое другое, что признано математикой в принципе нерешаемым без допущения некоторой погрешности, которая, собственно, и является прямым следствием бессилия формально-формульного взгляда на вещи. В лице «безумств», подобных касаткинской «объемной математике», от которых яростно отбивается нынешний научный истэблишмент, мы встречаемся с симптомами созревающей решимости разорвать путы ментального геометризма и достичь идеала свободного взаимопроникновенного сосуществования человека и мира вещей.

* * *

Сегодня мы чувствуем близость времен, несущих на своих крыльях уверенность, что падет тирания части над целым и развеются колдовские чары прикинувшихся мудрецами демонов неведения, погрузивших мир в состояние разорванности и противостояния самому себе. Мы начинаем верить, что всякое знание найдет себя как собственную меру и тем остановит распыление своего содержания в полное ничто. Так и обычная, историческая математика, будучи испытанием границ делимости, придет к своему закономерному концу и уступит дорогу знанию, нашедшему истинный порог дискретности в неделимости нашего «я», в абсолютном пространстве которого разделенность вещей и сущностей призрачна и ирреальна.

Есть огромный смысл говорить не только об экологии природной среды или экологии культуры, но и об экологии среды обитания нашей души, интеллекта и духа. В сознания сформировалась гигантская сфера недействительных, только возможных, математических сущностей, которые не существуют, но только могут существовать. Это недействительное бытие – материя в широчайшем смысле слова, которая, как учили древние, есть чистая возможность, гиле, т. е. вечная возможность быть, но в актуальности ничего, кроме духа нет. Человек ныне придавлен колоссальным призраком того, что только могло бы быть. Наш мир согнулся в три погибели под непомерной тяжестью несбывшегося и невоплотившегося, всех этих хитросплетений из аналитических кружев, гипотез, домыслов, чаяний, утопий. В производстве это называют более прозаично: отходы. Отходы нашей деятельности, от промышленных до интеллектуальных, уже накрыли нас с головой, и, чтобы окончательно не задохнуться в собственных миазмах, пора, пробив скорлупу пригрезившейся реальности, шагнуть в дом подлинного бытия, туда, где чуждость «другого» есть только дымка над свойностью «моего».

Этот дом, экос – повсюду и нигде, он настолько широк, насколько широка наша душа, и настолько глубок, насколько глубока бесконечная жизнь духа.


© В.И. Ковалев