Фрагменты и афоризмы
Главная  Фрагменты и афоризмы  Отрывки из писем
Отрывки из писем

На русском языке письма Гегеля впервые были опубликованы в двухтомнике "Гегель. Работы разных лет", т. 2. М., «Мысль», 1971.
Чтение писем великого человека полезно со всех сторон. Не только проникаешься духом его времени, вникаешь в конкретные обстоятельства жизни и творчества гения, но и убеждаешься в том, что он такой же, как и все, во многом слабый и несчастный, и как-то вырастаешь в собственных глазах. Правда, непонятно тогда, откуда у него пропуск в вечность.
ГЕГЕЛЬ — ШЕЛЛИНГУ

[конец января 1795 г.]

[...] Ортодоксию невозможно поколебать до тех пор, пока ее проповедь связана с земными выгодами и вплетена в целостный государственный организм. Этот интерес слишком могуч, чтобы так просто от него отказаться, и он укоренился настолько прочно, что люди не замечают его в целом. Пока все это так, ортодоксальные учения будут иметь на своей стороне внушительные армии, состоящие из лиц, повторяющих все подобно попугаям, и писак, лишенных высоких интересов и способности мыслить. Если они читают что-нибудь противоположное их убеждениям (если можно назвать убеждением болтовню, которую они разводят) и притом смутно улавливают в нем некоторую истину, то они изрекают: «Да, это, пожалуй, действительно так!», — затем ложатся спать, а утром спокойно попивают свой кофе и угощают им других как ни в чем не бывало. Кроме того, они с большим удовольствием принимают все, что им предлагают и что позволяет им оставаться в рамках созданной рутинной системы. И все же мне кажется, что было бы интересно тем теологам, которые возводят критические леса для укрепления своего готического собора, как можно больше мешать в их муравьиной возне, во всем чинить им препятствия, вышвыривать их из всех убежищ так, чтобы они больше ни одного не находили и были вынуждены выставить на свет божий свою наготу. Следует, однако, признать, что вместе со строительным материалом, который они извлекают из кантовского костра, с тем чтобы воспрепятствовать пожару, пожирающему догматизм, они тащат к себе домой и горящие уголья — вместе с этим материалом они подготавливают общую почву для появления философских идей. [...]

Всего хорошего! Нашим лозунгом да останутся разум и свобода, основой же нашего объединения – незримая церковь. [...]

ГЕГЕЛЬ — ШЕЛЛИНГУ
[...] От Кантовой системы и ее высшего завершения я ожидаю в Германии революции, которая будет исходить из принципов, уже наличествующих и лишь нуждающихся в том, чтобы они были всесторонне разработаны и применены ко всему имеющемуся знанию. Конечно, какая-либо эзоторичоская философия всегда останется, и в ней всегда будет присутствовать идея бога как абсолютного Я. При повторном исследовании постулатов практического равума у меня были догадки о том, чтo ты так ясно изложил в своем последнем письме, чтo я нашел в твоем сочинении и чтo мне окончательно раскроют «Основы наукоучения» Фихте. Выводы, которые отсюда вытекают, приведут в смятение некоторых господ. Конечно, иные будут ощущать головокружение на столь далекой вершине философии, которая так вознесла человека; однако почему столь поздно встал вопрос о том, чтобы поднять выше достоинство человека, признать его способность быть свободным, способность, которая ставит его в один ряд со всем духовным. Мне кажется, нет лучшего знамения времени, чем то, что человечество изображается как нечто достойное такого уважения. Это залог того, что исчезнет ореол, окружающий головы земных угнетателей и богов. Философы доказывают это достоинство, народы научатся его ощущать и тогда уже не станут требовать свое растоптанное в грязь право, а просто возьмут его обратно, присвоят его. Религия и политика всегда работали сообща, религия проповедовала то, что хотел деспотизм, — презрение к роду человеческому, неспособность его к какому-либо добру, неспособность стать чем-либо с помощью собственных сил. С распространением идей того, каким что-либо должно быть, исчезнет безразличие серьезных людей, побуждавшее их без колебаний принимать то, что есть, таким, каким оно есть. Эта живительная сила идей — хотя бы они и содержали и себе некоторое ограничение — идей отечества, его конституции и т. д. — возвысит человеческие души, и тогда эти души научатся приносить себя в жертву ради них, ибо в настоящее время дух конституций, заключив союз со своекорыстием, утвердил на нем свое царство. Я постоянно вспоминаю слова из «Lebenslaufer»: «Стремитесь к солнцу, друзья, чтобы скорее наступило спасение человеческого рода! Что из того, что нам мешают листья! Или ветви! Пробивайтесь к солнцу, а если устанете, тоже хорошо! Тем приятней будет сон!» [...]

Берн, 16 апреля [17]95.

ГЕГЕЛЬ — ШЕЛЛИНГУ

Чугг близ Эрлаха, через Берн,
30 августа [17]95 г.

[...] Когда-то у меня было намерение в какой-нибудь статье выяснить себе, что может значить приближение к богу, и мне представлялось, что в такой статье удастся найти удовлетворительное объяснение постулата, согласно которому практический разум управляет миром явлений, и других постулатов. И то, что носилось передо мной в неясном и неразвитом виде, блестяще прояснилось теперь лишь благодаря твоему труду и предстало во всем своем великолепии. И если не теперь, то со временем все поблагодарят тебя — я же благодарен тебе уже теперь — все, кому дороги науки и преуспеяние мира. Но вот что будет мешать тебе быть понятым, а твоим рассуждениям проложить себе путь: люди ни в коем случае не пожелают расстаться со своим не-Я. В моральном отношении люди боятся ясности и борьбы, которая может затронуть приятную им систему удобств. [...]

Я глубоко чувствую всю плачевность такого состояния, когда государство проникает в сокровенные глубины нравственности с намерением направлять ее; состояние это остается плачевным и в случае, когда государство руководствуется добрыми намерениями, но оно бесконечно печальнее, когда у кормила власти стоят лицемеры; последнее неизбежно должно произойти, если даже в начале намерения были добрыми. [...]

ГЕГЕЛЬ — НАННЕТЕ ЭНДЕЛЬ

Франкфурт, 13 ноября [17]97 г.

[...] Я … выставляемую людьми напоказ приверженность к справедливости и строгую неотступность от добродетели и совершенства в суждениях скорее склонен рассматривать как чувство собственной слабости, ничтожества и неспособности признавать что-либо чистое и прекрасное за пределами собственной персоны. [...]

ГЕГЕЛЬ — НАНЕТТЕ ЭНДЕЛЬ

Франкфурт-на-Майне, 25 мая 1798 г.

[...] Бабочка порхает от цветка к цветку, но души их она не познает; ее наслаждение — мимолетный сбор нектара, но она не созерцает непреходящее. У низшей души воспоминание есть лишенный души отпечаток в мозге, образ, запечатленный в некоем веществе, которое всегда отличается от этого образа и никогда не составляет с ним единства [...].

ГЕГЕЛЬ — ФОССУ
(набросок)

[май, 1805 г.]

[...] Философия побуждает науки к тому, чтобы они приобрели недостающее им понятие точно так же, как она побуждается ими к устранению недостатка своей полноты [...].

Философия ведь действительно царица наук благодаря как своим собственным свойствам, так и взаимодействию с другими науками, а также тому, что от нее как от науки, сущность которой — понятие, исходит подвижность, сообщающаяся другим наукам; благодаря всему этому философия получает от других наук полноту своего содержания и со своей стороны побуждает их компенсировать отсутствие у них понятия. Но при этом сама философия испытывает от них побуждение к тому, чтобы избавиться от недостатков абстрактного мышления. [...]

Лютер перевел на немецкий язык Библию, Вы же — Гомера; это величайший дар, который может быть преподнесен народу. Ведь народ до тех пор остается варварским и не может рассматривать как свою действительную собственность те превосходные вещи, которые он познает, пока он не познакомится с ними на своем собственном языке. Если Вам угодно забыть эти два примера, скажу Вам о своем намерении заставить философию заговорить по-немецки. Если это мне удастся, станет бесконечно более трудным придавать плоским суждениям видимость глубоких мыслей. [...]

ГЕГЕЛЬ — НИТХАММЕРУ

Иена, понедельник, 13 октября,
В день, когда Иена была занята
французами и император
Наполеон въехал в ее стены.

[...] Самого императора – эту мировую душу – я увидел, когда он выезжал на коне на рекогносцировку. Поистине испытываешь удивительное чувство, созерцая такую личность, которая, находясь здесь, в этом месте, восседая на коне охватывает весь мир и властвует над ним. [...]

ГЕГЕЛЬ — ЦЕЛЛЬМАННУ

Иена, 23 января 1807 г.

[...] Философия есть нечто уединенное. Она, конечно, не дело улиц или рынков; она также далека от тех дел людей, в которые они вкладывают свои [практические] интересы, и от такого знания, в котором заключена их суетность. Но Вы, кажется, внимательно следите и за тем, что относится к злобе дня. И действительно, не может быть ничего убедительнее того, что образованность одержит победу над грубостью, дух — над бездушным рассудком и мудрствованием. Наука есть теодицея. Она оградит нас от того, чтобы смотреть на события с животным изумлением или более благоразумно приписывать их случайности мгновения или причудам таланта, чтобы считать, что судьба империй зависит от того, занята или не занята данная возвышенность, чтобы рассуждать о победе неправого или низвержении правого дела. Люди думают, что они были обладателями блага или божественного права, когда теряют что-то, в то же время полагая, что тем, что приобретут, будут обладать с нечистой совестью. Насколько ложны их представления о праве, настолько же ложно мнение о средствах или о том, что составляет субстанцию или силу духа. Они ищут их в таких вещах, которые совершенно смехотворны, и не видят того, что лежит к ним ближе, совсем рядом; они считают превосходной опорой то, что тянет их в пропасть. Не только французская нация благодаря горнилу своей революции избавилась от множества учреждений, из которых человеческий дух вырос, как из детской обуви, и которые уже мешали ей и другим, как бездушные цепи, но и индивид стряхнул с себя страх смерти и заведенный образ жизни, который, при изменении кулис, уже не имеет внутренней опоры. Это придает французской нации большую силу, помогающую ей бороться с другими. Эта сила давит па замкнутость и косность тех, кто, будучи вынужден отречься от своей инертности перед лицом действительности, усваивает наконец эту последнюю и кто, быть может, превзойдет своих учителей, поскольку внутреннее сохраняется во внешнем. [...]

ГЕГЕЛЬ — НИТХАММЕРУ

Бамберг, 8 июля 1807 г.

[...] Ведь Вы знаете, что писать нечто непонятное в возвышенном стиле значительно легче, чем писать о понятном в доступном изложении, а обучение молодежи и подготовка для этой цели материала — пробный камень ясности стиля. К тому же, поскольку мои взгляды новы, то тут еще одна беда — преподаватели должны будут изучать предмет глубже, чем наши юноши. [...]

ГЕГЕЛЬ — ВАН ГЕРТУ
[...] Вы упомянули об одном важном обстоятельстве – о господствующем в Голландии безразличии или отвращении к философии, особенно немецкой. Мне хотелось бы получше знать, считают ли в Голландии философию хотя бы общенеобходимым компонентом образованности и изучения и рассматривают ли ее в качестве введения к другим наукам и их абстрактной основы, видят ли пропедевтическую ценность се изучения и рекомендуют ли ее в этом качестве. Что касается претензий философии на самостоятельный и даже высочайший интерес, то преподаватель должен помимо всего прочего безоговорочно признать, что философия имеет такое значение только для немногих. Чем объективнее форма, которую вообще принимает философская наука, тем более прост и тем менее притязателен ее облик, и тем самым появляется большая возможность оставлять на суд слушателя решение вопроса о том, следует ли рассматривать философию как науку, являющуюся лишь средством и вступлением или понимать ее в полном ее значении, что также и в Германии доступно только немногим. [...]

Нюрнберг, 16 декабря 1809 года.

ГЕГЕЛЬ — ВИНДИШМАННУ
[...] Сочинение о магии, которым Вы сейчас заняты, меня очень заинтересовало. Признаться, у меня не хватило бы смелости обратиться к этой темной стороне и смутной форме проявления духовной природы или природного духа, поэтому я тем более рад, что Вы отчасти освещаете для нас этот вопрос, отчасти же снова беретесь за этот игнорируемый всеми и презираемый предмет, пытаясь вызвать уважение к нему. Но для такой работы, как ни для какой другой, требуется здоровье и ясное, пожалуй, даже постоянно ясное расположение духа. Поверьте мне, что в душевном состоянии, о котором Вы мне пишете, ненеповинна эта работа — это погружение в темные области, где ничто не оказывается достоверным, твердым и определенным, где всюду встречаются яркие вспышки света, которые, однако, на краю пропасти благодаря своему яркому сиянию становятся тем более мутными, обманчивыми из-за своего окружения и порождают ложные отношения, кажущиеся истинным светом; начало каждой тропы здесь обрывается, растворяется в чем-то неопределенном, увлекая нас в сторону от нашей цели и направления. Я по своему собственному опыту знаю это состояние души и даже разума, когда он со своими интересами и предчувствиями проникает в хаос явлений и, обладая ясным сознанием цели, все же еще не достиг сердцевины, деталей и ясности целого. Я страдал такой ипохондрией пару лет, и притом в такой мере, что дошел до истощения. Такой переломный момент вообще бывает в жизни каждого человека — мрачный период подавленности, черео теснины которого он пробивается к уверенности в себе, к укреплению и утверждению самого себя, к уверенности в повседневной жизни; и если человек уже дошел до того, что утратил способность вновь обрести уверенность в привычной повседневной жизни, то он приходит хотя бы к утверждению уверенности в благородном внутреннем существовании. Идите уверенно вперед. Только наука, которая завела Вас в этот душевный лабиринт, способна вывести из него и исцелить Вас. Если можете, стряхните с себя на время все эти заботы. Если бы Вам удалось держаться от них на расстоянии, то Вы бы вернулись к ним с новыми силами и с большей властью над ними. [...]

Нюрнберг, 27 мая 1810 г.

ГЕГЕЛЬ — СИНКЛЕРУ
(набросок)

(середина октября 1810 г.)

[...] Наконец я смог послать тебе экземпляр моего начала, написанного мной несколько лет назад. Решай сам, что с ним можно делать. В нем речь идет о конкретной стороне духа. Сама же наука последует только после этого. Интересно, как воспримет твоя вольная, если не сказать анархическая, натура пытку в виде «испанских сапог», чем является мой метод, с помощью которого я заставляю дух двигаться? Однако я вижу, что ты в болтовне, претендующей на то, чтобы быть философией, — а это в наше время очень модно, но постепенно, кажется, идет на убыль — осуждаешь также и отсутствие всякого метода. Я школьный работник, который обязан учить философии и, может быть, еще и поэтому придерживаюсь того мнения, что философия в такой же степени, как и геометрия, должна быть закономерным построением, которому можно обучать так же, как геометрии. Но все же одно дело знание математики и философии, другое — математически изобретательный творческий талант, каким является философское дарование. Моя сфера деятельности — найти эту научную форму или пытаться ее разработать [...].

ГЕГЕЛЬ — НЕВЕСТЕ

Нюрнберг, лето 1811 г.

Я в мыслях своих писал тебе почти всю ночь напролет. Предметом моих размышлений были не те или иные отдельные обстоятельства наших взаимоотношений, а одна всеохватывающая мысль, как таковая: не делаем ли мы себя несчастливыми? Но какой-то голос из глубины моей души говорит мне: этого не может быть, этого не должно быть, это недопустимо! И этого не будет!

Однако то, что я тебе уже говорил прежде, предстает передо мной теперь как вывод: брак — это по существу религиозный союз. Любовь же для своей полноты нуждается в чем-то более высоком, чем рассмотрение ее самой по себе, ради нее самой. То, что составляет полное удовлетворение или счастье, завершают только религия и чувство долга, ибо только в них отступают в сторону индивидуальные черты бренного существа, которые могут быть лишь помехой действительности, остающейся несовершенной и незавершенной, однако в ней то, что называется счастьем земным [...].

ГЕГЕЛЬ — ВАН ГЕРТУ

(Нюрнберг, 29 июля 1811 г.)

[...] Теперь я смогу штудировать Якоба Бёме более тщательно, чем раньше, так как у меня не было его сочинений. Его теософия — один из замечательнейших опытов глубокого, но необразованного ума постигнуть сокровеннейшую природу абсолютнотной сущности. Для Германии он представляет особенно большой интерес, так как он по существу — первый немецкий философ. При невысоких способностях его эпохи и при его собственной недостаточной образованности для того, чтобы мыслить абстрактно, его стремление было жестокой борьбой ради того, чтобы ввести в представление момент глубокой спекуляции, имеющейся в его созерцании, и одновременно преобразовать элемент представления таким образом, чтобы в нем был выражен элемент спекулятивного. В его созерцании остается столь мало постоянного и твердого потому, что он постоянно чувствует неприменимость представления к тому, чего он хочет, и наоборот. И благодаря тому, что это обращение абсолютной рефлексии совершается без определенного сознания и не в форме понятия, оно кажется грандиозным беспорядком. Было бы очень трудно и, как мне кажется, просто невозможно, не только признать в общем виде глубину его основных принципов, но и выудить из его учения то, что имеет отношение к частностям и к определенности. [...]

ГЕГЕЛЬ — ШЕЛЛИНГУ

Нюрнберг, 10 октября 1811 г.

[...] Я, конечно, знаю, что преподавание частично будет вестись, согласно высочайшему распоряжению, в виде практических занятий. Но у меня нет ясного представления о том, каким образом можно «практиковать» спекулятивное мышление. В высшей степени трудно проводить практические занятия уже по абстрактному мышлению, а эмпирическое мышление ввиду его разнообразия в большинстве случаев вообще рассредоточивает мысли. Это аналогично тому, как учатся читать. Нельзя начинать с того, чтобы читать целые слова, как того хотят сверхмудрые педагоги, а следует начинать с абстрактного, с отдельных палочек. Точно так же дело обстоит с мышлением в логике, где самым абстрактным является самое легкое, ибо оно совершенно едино, чисто и беспримесно. Лишь постепенно можно, упражняя ум, продвигаться к чувственному или конкретному, когда те простые буквы как следует закреплены в их различии. [...]

ГЕГЕЛЬ — НИТХАММЕРУ

Нюрнберг, 24 марта 1812 г.

[...] В официальных разъяснениях нормативов составления планов школьного обучения, изданных осенью 1810 года, ясно указывается: проводить не систематическое преподавание целого, но лишь практические упражнения в спекулятивном мышлении. Но именно это кажется мне наиболее трудным. Какой-нибудь конкретный предмет или какое-нибудь отношение действительности обсуждать в спекулятивном плане — это то же, что судить о какой-нибудь музыкальной пьесе по генерал-басу. Под практическим упражнением в спекулятивном мышлении я не способен понимать что-либо иное, кроме обсуждения действительных, чистых понятий в их спекулятивной форме, а именно это и есть сама истинная логика. Спекулятивному мышлению может или должно предшествовать абстрактное мышление, рассудочное абстрактное понятие в его определенности. Однако ряд таких понятий опять-таки представляет собой систематическое целое. В гимназическом обучении можно было бы ограничиться этим. [...]

Нельзя мыслить, не имея мысли, нельзя понять, не располагая понятиями. Научиться мыслить можно лишь в том случае, если в голове есть мысли, а понимать лишь тогда, когда в голове есть понятия. Мыслям и понятиям нужно точно так же учить, как учат единственному и множественному числу, трем лицам, частям речи, как учат символу веры и катехизису. В этом смысле я мог бы взяться за такую работу. Диалектическое здесь порождает себя само, и в нем именно и заключено спекулятивное, поскольку уже понято позитивное в диалектическом. Диалектическое можно было бы преподносить учащимся только эпизодически, причем скорее в виде недостаточности какого-нибудь определения мысли, чем в соответствии с его собственной природой, так как юношество воспринимает вначале позитивное содержание. [...]

ГЕГЕЛЬ — ВАН ГЕРТУ

Нюрнберг, 18 декабря 1812 г.

[...] Я обязан преимущественно Вам тем, что в Голландии обратили внимание на мои книги. Мне очень горестно было узнать, что там жалуются на трудность наложения. Сама природа таких абстрактных предметов такова, что их разработке невозможно придать легкость обычной книги для чтения. Истинно спекулятивная философия не может иметь обличья и стиля локковской или обычной французской философии. Спекулятивная философия по своему содержанию может показаться непосвященным, сверх того, еще и вывернутым наизнанку миром, противоречащим всем их привычным понятиям, всему тому, что действительно согласно с их так называемым здравым рассудком. С другой стороны, я должен, высказать свою удовлетворенность тем, что заложил начало. Сложившиеся обстоятельства привели меня к заключению, что я не могу еще десять лет носиться с этими своими трудами, непрерывно улучшая их, с тем, чтобы преподнести их публике в совершенном во всех отношениях виде. Что касается этих моих работ или по крайней мере их основных идей, то я убежден, что они получат распространение. [...]

ГЕГЕЛЬ – НИТХАММЕРУ

Нюрнберг, 20 декабря 1812 г.

[...] Вы, наверное, заметили из содержания текста, что я даже не нахожу нужным проводить разницу между Вами и автором нормативов, ибо Вы сами найдете, что я с ним во всем согласен, за исключением одного пункта — рекомендации спекулятивного, которое в строгом смысле мне кажется слишком трудным для гимназии; я хотел в отличие от него предложить как нечто более реальное преподавание абстрактного мышления. Ибо этот пункт — как нож в моем сердце во время уроков. Без спекулятивного я не в состоянии ни с чем справляться и чувствую трудность всего этого. Однако я нахожу, что кое-где оно уже проложило себе путь, и я утешаю себя мыслью, что если кому-то оно бесполезно, то, там с самого начала овчинка не стоила выделки. [...]

По-моему, идеалом гимназического философствования было бы философствование в духе Цицерона. Но моя природа иная, как у Платона, у которого Сократ, беседуя с молодыми людьми, остается но преимуществу диалектичным и спекулятивным. Собственно говоря, этот пункт объяснения, направленный против спекулятивного, направлен больше всего против меня самого, ибо я не могу обходиться ни с помощью спекулятивного (из-за слушателей), ни без него (из-за меня самого). [...]

ГЕГЕЛЬ – СИНКЛЕРУ
(черновик)

(Начало1813 г.)

[...] Мы начали, что и весьма разумно, с начала, а тем самым поступили достаточно методично. Но я, вообще-то говоря, за то, чтобы, с другой стороны, не слишком раздували роль начала, какие бы муки не доставляло оно (и с полным правом) в философии. Нелепо, что как раз нефилософы требуют некоего абсолютного па-чала, некоего неопровержимого primum [первоначала], против которого они не cpaзy могли бы разразиться своими речами, — это не столько несуразица, сколько хитро задумано; ибо нужно быть совсем дураком, чтобы по понимать заранее, что нет ничего такого, против чего они не могли бы протестовать, применив к этому всю мудрость своего здравого — или рассудительного — смысла; философ выкажет мало ума, если позволит обмануть себя или соблазнить так, чтобы искренне искать это начало. Ибо начало, именно потому, что оно — начало, неполно; Пифагор требовал от своих учеников, чтобы они молчали четыре года; у философа есть но меньшей мере право требовать от читателя, чтобы он не высказывал свои мысли до тех пор, пока не будет пройдено до конца все целое; философ наперед может заверить читателя, что знает давно уже и лучше других все те недочеты, которые обнаружит читатель; что все недостающее появится в книге в свое время и на нужном месте; и что вся его философия не что иное, как критика, опровержение и уничтожение своего начала.

Правда, я с тобой совершенно согласен в том, что нельзя начинать с чего попало, но что начало — это по сущности своей начало философии: нельзя, да и не требуется скрывать того, что за ним последует философское рассуждение; и потому, что касается начала, я требую для него еще большего, чем ты, а именно — чтобы оно уже само по себе было философией по самой сути дела, чтобы оно открывало свою принадлежность философия и, значит, было чем-то большим, чем просто потребностью философии, но я не требую от него больше того, чем оно может быть как начало философии. Те же, кто в самом начале имеет уже идею философии, абсолютное и господа бога во всем его величии, те, конечно, не знают толка в деле. Сомнение — это великое и достойное начало; тут я согласен с тобой. Но нельзя ли обвинить его в vitium subrеptionis [грехе обмана], именно в том, что оно выдает себя за потребность философии, но уже само является философией, в том, что сомнение есть анализ сомнения в его premiers élements [первоэлементах], благодаря чему о нем сказываются противоречия, причем такой анализ, с повинным видом, будто он еще не философствование, пытается очернить философию… [...]

В ином отношении ты признаешь, что сначала берешь сомнение как факт; и я тоже склонен считать, что начало может иметь только форму факта или, лучше сказать, непосредственного, ибо потому это и начало, что оно еще не развито; только развитие приводит к чему-то такому, что уже не есть непосредственное, но что опосредовано иным. Однако по своему содержанию сомнение есть скорое противоположность всякому факту или непосредственному, есть уже нечто гораздо большее, чем начало, — media res {середина], то, что между началом и концом; не знаю, но vitium ли это — одновременно sub-et obreptionis. [...]

Нo в этих нынешних условиях времени, при этом шуме и гаме можно ли надеяться, если все деньги идут на другие нужды, что много средств будет затрачиваться на спокойную науку, тем более на философию и metaphysique? И если даже какое-нибудь министерство заинтересовано и хороших юристах, медиках или хороших теологах, по той причине, что ему в его делах таким препятствием бывает всякая посредственность, сколь немногие знают, что изучение философии — это подлинная основа всякого теоретического и практического образования! Место в Гиссене занято; философия и без того, как считается, отжила свой век. Считают подходящим, для того чтобы стать профессором философии, человека, который ничего путному не учился и негож ни на что лучшее; обычно на такие места ставят домашних учителей министров… [...]

ГЕГЕЛЬ – НИТХАММЕРУ

Нюрнберг, 29 апр[еля] 1814 г.

[...] Великие дела свершились вокруг нас. Чудовищная драма — видеть, как гибнет небывалый гений. Это самое tragicotaton [трагическое], что только бывает. Вся масса посредственности своей абсолютной свинцовой тяжестью давит тупо и неумолимо, пока все высокое не окажется на одном уровне с этой массой или ниже ее. И поворотный момент целого, причина могущества этой массы, в силу которой она, как хор, остается на сцене последней, на поверхности, в том, что великая индивидуальность сама должна предоставить ей право на это, обречь себя на гибель.

Весь этот поворот в событиях я, между прочим, предсказал, чем могу гордиться. В моем сочинении (завершенном в ночь битвы при Иене) я пишу на стр. 547: «Абсолютная свобода (она описана раньше; это чисто абстрактная, формальная свобода французской республики, вышедшая, как я показал, из Просвещения) выходит из своей саморазрушительной действительности в иную землю (я разумел при этом одну страну) сознающего себя духа, где она, при такой своей недействительности, считается самой истиной, мыслью о чем утешает себя дух, коль скоро он является и остается мыслью, и это бытие, заключенное внутрь самосознания, сознает как совершенное и полное существо. Наличествует новый облик морального духа». [...]

ГЕГЕЛЬ – НИТХАММЕРУ

Нюрнберг, 5 июля 1816 г.

[...] Самая чудовищная реакция, которую мы только видели, реакция против Бонапарта, так ли уж много переменила она в самом существе, в добре и зле, особенно если пройти мимо ужимок и крошечных успехов муравьиных, клопиных и блошиных личностей? И всех этих клопиных личностей можно допускать до себя лишь для шуток, сарказмов и злорадства, для чего их и определил господь бог, и никак иначе. Все, что мы можем сделать при таких добрых намерениях его, — это даже и в беде способствовать их совершенствованию. [...]

ГЕГЕЛЬ – НИТХАММЕРУ

Нюрнберг, 12 июля 1816 г.

[...] Обычно возражают против того, что так много времени уходит на латынь. Тут имеется различие между католиками и протестантами. У нас нет непосвященных; протестантизм не доверен иерархической организации церкви, но заключен единственно во всеобщем уразумении и образованности. Этой точкой зрения я хотел бы дополнить другую — о необходимости более высокой духовной; культуры протестантских священников; дополнение это кажется мне даже самым существенным. Воспользуюсь удобным случаем, чтобы где-нибудь изложить и развить его. Наши университеты и школы — вот наша церковь. А не священники и богослужение, как в католической церкви. Однако этого вполне пока довольно. [...]

ГЕГЕЛЬ – ДАУБУ

[Чужим почерком: около 24 августа]

[...] И на деле ни в какой науке человек не одинок так, как в философии; и я искренне стремлюсь к живому кругу деятельности. Могу сказать, что это величайшее желание всей моей жизни. И я слишком хорошо чувствую, как неблагоприятен был для моих прежних работ недостаток живого обмена мыслями. [...]

ГЕГЕЛЬ – ДЁДЕРЛЕЙНУ

Гейдельберг, 29 апр[еля] 1817 г.

[...] Перикл — это фигура столь весомая, столь богатая духом и всем, что Вы подобные занятия низвели до уровня дела важного, но второстепенного. Противоположные же мнения, что он, как и всякий великий человек, был результатом своего времени и, наоборот, что он есть некое личное начало для себя, вероятно, разрешаются, если различать личность и обособленность, причем личность нельзя смешивать с обособленностью, поскольку первая будет тем более великой, чем свободнее она от всякого частного обособления и чем более сумеет выразить, понять и развить подлинную сущность своей эпохи. [...]

ГЕГЕЛЬ – ХИНРИКСУ
(фрагмент черновика)

[Лето 1819]

...И вместо «непосредственно» сочли нужным читать «опосредованно»: однако опосредованность заключена в выражении «определенность», что и есть не что иное, как опосредованность.

Что касается другого, будто создается представление, что абсолютное впервые постигает себя в моей философии, то об этом следовало бы сказать многое; но коротко: когда речь идет о философии вообще, речь не может идти [лишь] о моей философии, всякая философия есть постижение абсолютного, а тем самым не чего-то чужого, и, стало быть, постижение абсолютного есть его самопостижение, равным образом и теология — в те времена, когда она, правда, была больше теологией, чем теперь, — испокон веков говорила об абсолютном. Но конечно, невозможно предотвратить недоразумения у тех, кто, читая о подобных идеях, не может выбить из головы мысль об определенной личности — своей собственной и других. [...]

ГЕГЕЛЬ – ГЕТЕ

Берлин, 24 февр[аля] 1821 г.

[...] Вы ставите во главу угла простое и абстрактное, что так удачно называете прафеноменом, затем раскрываете конкретные явления в возникновении их благодаря привхождению дальнейших сфер воздействия и новых обстоятельств и так управляете всем процессом, чтобы последовательный ряд шел от простых условий к более сложно составленным, располагаясь в определенном порядке, так что все запутанное является в полной ясности только благодаря такой своей декомпозиции. Выискивать своим чутьем этот прафеномен, освобождать его от всяческих прочих, случайных для него самого сопутствующих моментов, постигать его, как говорим мы, абстрактно — это я считаю делом великого духовного чувства природы, равно как метод такой вообще считаю поистине научным для познания в этой области. Напротив, я вижу, как Ньютон и весь сонм физиков после него хватаются за какое-нибудь сложное явление, упираются в него как в стену и начинают взнуздывать клячу с хвоста, если воспользоваться таким оборотом речи. И при этом часто бывало с ними, что какие-нибудь неважные для изначального состояния вещи обстоятельства — даже если таковыми оказывались только их неприятности при взнуздывании с хвоста — они выдают за условия явления и всякими хитростями, выдумками и ложью вдавливают, просовывают и вгоняют в явление все то, что лежит перед ним и за ним. При этом у них не обходится без «изначальности»; они привносят метафизический абстракт, будучи сотворенными духами, они вкладывают в явления некое рукотворное, достойное их самих нутро и, находясь в таком «cеntro», столь же ликуют о мудрости и величии, оказываются столь же серьезными тружениками, что и каменщики в храме Соломоновом. [...]

Но и помимо прочего у нас, философов, общий Вашим Превосходительством враг, а именно метафизика. Уже Ньютон вывесил огромный щит с предупреждением: "Физика, бойся метафизики!" Но несчастье в том, что, хотя он и оставил друзьям своим такое евангелие и эти друзья правоверно возвещают его, он и они ничего не добились, кроме бессчетных воспроизведений состояния того англичанина, который не знал о том, что всю жизнь говорил прозой. Однако англичанин этот в конце концов все же узнал о том, а эти пока не понимают даже, что говорят на языке чертовски скверной метафизики. Но я ни слова не скажу больше об этой нужде — о необходимости разрушить до основания эту метафизику физиков. [...]

ГЕГЕЛЬ – ИКСКЮЛЮ

[Берлин, 28 ноября 1821]

...Ваше счастье, что отечество Ваше занимает такое значительное место во всемирной истории, без сомнения имея перед собой еще более великое предназначение. Остальные современные государства, как может показаться, уже более или менее достигли цели своего развития; быть может, у многих кульминационная точка уже оставлена позади и положение их стало статическим, Россия же, уже теперь, может быть, сильнейшая держава среди всех прочих, в лоне своем скрывает небывалые возможности развития своей интенсивной природы. Ваше личное счастье, что благодаря своему рождению, состоянию, талантам и знаниям, уже оказанным услугам Вы можете в самое ближайшее время занять не просто подчиненное место в этом колоссальной здании...

ГЕГЕЛЬ – ДЮБОКУ

Берлин, 30 июля 1822 г.

[...] Мне не надо говорить о том, что вообще истина ближайшим образом открыта для человека в религии, что она оживлена и оплодотворена опытом его жизни и его души; ибо постигать в форме мысли есть уже дальнейшая потребность — то есть потребность в том, чтобы, пользуясь употребленным Вами выражением, не просто обладать ею в вере, но и видеть ее — именно глазами духа, ибо телесными глазами это невозможно — ведать истину. А интересы Вашего духа давно уже привели Вас к точке зрения такой потребности. [Итак, мне не приходится указывать на первую форму, равно как говорить о переходе ее во вторую, то есть веры в звание. Только одно позвольте мне заметить, что сразу же составляет важное различение, берутся ли вера и знание как различные по своему содержанию или же как разные формы одного и того же содержания. И в этом отношении моя взгляд состоит в том (причем это для меня один из важнейших пунктов), что религия, конечно, могла обманывать индивидов, но не народы и не поколения и что философия до тех пор не завершена, по крайней мере в изложении своем, пока ей не удастся осуществить примирение и гармонию веры и знания.] [...]

Но мысль о понимании, постижении истины в мышлении сейчас же встречается с кантовским взглядом о простой субъективности мышления — взгляд этот известен Вам и Вы поднялись над ним. Поскольку Вы, как вижу я из Вашего письма, француз по рождению и, кроме того, человек, занятый здравой деятельностью, Вы не могли остановиться на таком немецком ипохондрическом взгляде, который обратил в тщету все объективное и только наслаждается этой тщетой в своей душе. [Говоря так, я отнюдь не забываю о заслугах кантовской философии — на ней я сам воспитан — для прогресса, и даже в особенности для революции в философском образе мысли.] Но я отвлекаясь от прочих заслуг кантовской философии, приведу в пример только одно — насколько интересно и поучительно не только видеть у Канта, в его так называемых постулатах, потребность в идее, но и ближайшее определение таковой. Все сказанное в его «Критике способности суждения» о мысли созерцающего рассудка, цели в самом себе, которая в то же время существует и естественным образом — в органических вещах, все это может послужить введением для дальнейшего развития взглядов. Правда, нужно отвлечься от высказанной там точки зрения, что подобные идеи берутся только как субъективный принцип рассмотрения. Скажу здесь о том, что приводите Вы в своем письме, — о том, что идею я понимаю как становление, как единство бытия и ничто. Отмечу здесь два момента. Во-первых, бытие и ничто суть наиабстрактнейшие, наибеднейшие, а потому первоначальные формы противоречия; другие такие формы, на которых ни одной нельзя, однако, придерживаться в отдельности, — бытие и сущность, бытие и мышление, идеальность и реальность, понятие и объективность, подобно изменчивому и неизменному у Рейнгольда — соединение и различение и т.д. Напротив, научным способом представления идеи я считаю такое, при котором раскрывается процесс, причем начиная с абстрактного, ибо всякое начало абстрактно, и кончая конкретным, как процесс движущийся сам по себе и саморазвивающийся. Вообще идея по существу своему конкретна как единство различенного, а высшее единство есть единство понятия с его объективностью, почему и истина, но уже в связи с представлениями, определяется как совпадение таковых с предметами. Но затем я беру истину еще и в том более определенном смысле, что она присуща или не присуща предметам в них самих. Неистинный предмет вполне может существовать, а у нас может быть правильное о нем представление, но такой предмет не то, чем он должен быть, то есть он несообразен со своим понятием (это мы называем также дурным). Дурное действие не истинно, понятие разумной воли в нем необъективно, а понятие такое есть то, чем должно быть действие, то есть присущее ему предназначение. Поэтому только идея в высшем ее значении, бог, есть истинно истинное, то, где у свободного понятия в его объективности нет уже неразрешенных противоречий, то есть то, что никоим образом больше не сковано конечным. Во-вторых, замечу, что следует выставлять такие определения, как: идея есть единство бытия и ничто, понятия и объективности, изменчивого и неизменного и т. д. — и такие тезисы, как: бытие есть ничто, понятие есть объективность, идеальное есть реальное, и наоборот. Но одновременно нужно знать, что все подобные определения и тезисы односторонни, а посему оппозиция им правомерна. Присущий им недостаток и состоит как раз в том, что они выражают по преимуществу только одну сторону, единство, существование (das Ist) и, следовательно, не выражают наличного различия (бытие и ничто и т. д.) и того негативного, что заключено в сопряжении таких определенностей. Поэтому вполне обоснована манера Рейнгольда выражаться — различающее соединение и т. д. В этом отношении взгляд мой состоит в том, что идея может быть выражена и постигнута только как процесс в ней самой (пример — становление) и как движение. Ибо истинное не есть нечто только покоящееся, сущее, но есть только нечто самодвижущееся и живое; вечное различение и существующее в Едином сведeние всякого различия к тому, чтобы оно уже не было различием; что также, будучи понято как некий способ восприятия, может быть названо вечной любовью. Идея, жизнь, дух — они существуют только как движение и самом себе, как такое движение, которое равным образом есть абсолютный покой.

Однако время кончать и поэтому прибавлю только одно: я склонен думать, что содержание это наличествует во всяком подлинном сознании, во всех религиях и философских системах, но что наша нынешняя позиция состоит в том, чтобы познавать это содержание в его развернутом виде, что не может происходить иначе нежели научным путем, единственным, каким может быть оно подтверждено. Я при моем положении взял на себя труд способствовать возвышению философии до уровня науки, и только эту цель преследуют все мои прежние работы, отчасти несовершенные, отчасти еще не законченные. Обзор проблем я пытался дать в своей «Энциклопедии», которая весьма нуждается, однако, в переработке. В соответствии с этой целью рассматривайте и Вы мои прежние и будущие сочинения; моя «Логика» и затем моя «Философи права» (бельмо в глазу у демагогического народца) призваны стать такой научной разработкой — первая всеобщего, вторая — одной из частей идеи, открывающейся в действительности, идеи, которая во всем едина. Здесь Вы сможете лучше рассмотреть мой метод, который стремится только развить процесс, необходимо следующий из понятия, а в остальном не должен заботиться ни о каких основаниях и .мнениях и не оглядываться в поисках таковых. [...]

ГЕГЕЛЬ – ГЕТЕ

Магдебург, 15 сен[ября] 1822 г.

[...] Для начала мне ничего неизвестно, кроме Вашей, обычно применяемой схемы на стр. 241 4-й тетради:

Красное
Желтое Голубое
Зеленое

Фиолетовое и желто-красное оставим пока в стороне как обычные количественные смеси.

Для начала противоположность желтого и голубого не представляет никакой трудности, соответственно светлый и темный фон — и мутное или затемнение и просветление мутного, которое по сравнению с первым есть темное, по сравнению со вторым светлое помутнение.

Но во-вторых, красное и зеленое — две крайности, определяемые совершенно иначе, вторая противоположность другой природы. Существенным я здесь считаю в первую очередь, что уже желтое и голубое являются качественными крайностями и нам не обойтись здесь одними количественными различиями, которые, вообще говоря, относятся только к пирамиде цветов и, напротив, лишены всякого интереса для теории и созерцания. Далее, красное и зеленое нужно равным образом понять как качественно различные — в противоположность друг другу, равно как эту вторую противоположность— в противоположность первой. Все это сказано уже у Вас, и я никогда не понимал Вас иначе, хотя Вы воздерживаетесь от пользования такими формальными обозначениями, как качественное и количественное.

Во-первых, вторую противоположность в отличие от первой я позволил себе и должен был понять как равномерную, исходя из Вашего толкования, разумея ее как равновесие синтеза — безразличное проникновение фона и мутной среды, так что, собственно, различие фона и среды уже не имеет значения. Мне не нужно приводить Вам документальные подтверждения из Вашего труда. Если мы возьмем это за основу, то теперь это синтетическое единство надлежит подчинить различию; в первом случае это будет простая нейтральность, растворимость и, может быть, даже смешение — вроде механического — голубого и желтого порошка; но и химическое равновесие есть нейтральность. Красное, напротив того, было бы индивидуальным единством, — обратившись внутрь, оно стало субъективным, — чтобы коротко выразить сущность этого единства термином; а форму единства как индивидуальности менее всего приходится объяснять Вам. Вы поэтому провозгласили красное королевским цветом среди цветов, мы же — милой проникновенностью розы — то и другое с легким изменением оттенка. [...]

ГЕГЕЛЬ – ДЮБОКУ

Берлин, 29 апреля 1823 г

[...] Прежде всего я должен заметить, что в логике неизбежно приходится рассматривать понятия без всякой связи со способами их применения и с вытекающими из них выводами, так, чтобы они сражались и погибали только ради самих себя. Далее, я напомню Вам о результате кантовской философии, с которой Вы хорошо знакомы. Как известно, в ней рассудочные понятия ограничиваются тем, что с их помощью познают одни лишь явления, однако они но могут постигнуть истинное. В таком исследовании речь идет только о том, чтобы установить, каковы мыслительные определения, способные к познанию истинного. Поэтому если оказывается, что то или иное понятие не может дать такого знания, то это по сути ничего не значит. Родная стихия таких определений — мир конечных вещей, или, иными словами, в подобных определениях следует искать только конечное. Идея же должна иметь иную, отличающуюся от этой форму единства с самой собой — концепция, до которой философия Канта не поднялась. Для познания истинного в конечном следует искать другое определение и другую форму, чем форма его категорий. [...]

Прежде всего должен прибавить к сказанному, что если в духе, в душе, особенно в религиозном восприятии (о котором Вы прочувствованно и дружески доверительно писали мне в своем первом письме, связывая это с Вашим жизненным путем, его перипетиями, как глава и отец семейства) — одним словом, в человеке уже утвердилась вера, уверенность, убежденность — или как Вы там еще назовете — в истине, в боге, то речь и таком случае идет в первую очередь не о том, чтобы приобретать такое убеждение посредством познания, хотя, правда, часто случается и так, что человек приходит к нему на пути философского углубления в предмет познания, а о том. чтобы эти твердо установленные для души основоположения познавать и понимать. В этой позиции дух, так сказать, чувствует себя застрахованным в отношении познания. Если познание посредством понятий окажется неудовлетворительным, то это не нанесет никакого ущерба упомянутой уверенности. Она остается непоколебленной, если мы припишем эту неудачу в познании особому пути, который мы ему предначертали, или даже вообще самой природе познания. Познание при таком подходе к нему можно рассматривать больше, пожалуй, как роскошь духа, чем как его потребность.

К этому примыкает еще и то, что Вы пишете в своем втором письме об отношении, существующем между истиной и представлением согласно мнению шотландской школы и Рейнгольда (добросовестного исследователя, который, как я на днях узнал из газет, недавно скончался, и по ком Вы, вероятно, особенно скорбите). Речь идет о том, что истинное бытие истинно само по себе и не нуждается в представлении как в своем предварительном условии. Человеческое же представление, наоборот, предполагает независимый предмет и знает истину только в качестве относительного совпадения с собой. Истинность же бытия самого по себе, наоборот, есть абсолютное совпадение бытия с самим собой.

Так как мы подошли к этому вопросу, то я хотел бы сделать следующее замечание: когда о бытии говорят, что оно есть совпадение с самим собой, а затем, что оно есть нечто непознанное и непознаваемое, то при этом высказывается противоположное тому, что ранее говорилось. Ибо когда мы определяем бытие как совпадение с самим собой, то мы даем ему мыслительное определение, а это значит, что тем самым бытие мыслится и постольку познаётся. Вообще же я полностью признаю приведенные положения, поскольку они относится именно к природе представления. Однако представление есть познание, стоящее в отношении к чему-то, т. е. связанное с каким-нибудь предварительным условием. По этой же причине я воздерживаюсь от такого, например, выражения, как: абсолютное есть единство представления и бытия. У представления — другая почва, а не познание абсолютного.

Отсюда перехожу к Вашему изложению моих мыслей, о котором Вы хотите узнать мое суждение. Я был очень рад увидеть, как глубоко Вы проникли в предмет, особенно в том пункте, где он рассматривается наиболее спекулятивно. В первую очередь я бы хотел повторить уже сказанное выше, а именно, что я не иду вразрез с философией Рейнгольда и шотландской школы, но просто нахожусь за пределами их воззрений и потому оказываюсь в противоречии лишь с их мнением, будто точка зрения представления высшая и последняя. Что же касается Вашего изложения моего намерения, которое я нахожу постигнутым точно и основательно, то по этому поводу я бы хотел лишь заметить следующее: если Вы, в качестве результата, говорите о различии, которое в одном отношении не различие, что это кажущееся различие есть одна только видимость различия, абсолютная же истина духа есть абсолютная неразличимость, тождество, единство, то в таком случае слово «абсолютное» легко может приобрести смысл «абстрактного» (как, например, абсолютное, т. е. абстрактное, пространство), и, таким образом, истина окажется лишь абстрактной неразличимостью, тождеством и единством, точно так же как выше бытие было определено как только совпадение с самим собой. Однако с точки зрения философски абсолютного я определяю истинное как само по себе конкретное, т. е. (как и Вы об этом пишете) как единство противоположных определений, но таким образом, что это противопоставление в единстве еще сохранено, или же: я определяю истинность не как нечто застывшее, застойное (т. е. как абстрактную идентичность, как абстрактное бытие), но как движение, как самое жизнь, как неразличимость, понятую только как кажущуюся в себе неразличимость или неразличимость, заключающую в себе некоторое различие, которое как существующее в ней в единстве в то же время не есть различие — как различие снятое, т. е. уничтоженное и вместо с тем сохраненное; каковое потому, что оно — лишь кажущееся, вообще — не есть. [...]

ГЕГЕЛЬ – ЖЕНЕ

В понедельник утром, 27 сентября
(1824 г.)

[...] Какой Фигаро в исполнении Лаблаша! Фодор — отличная Сюзанна, однако для этой роли она могла бы быть чуть побольше и покрасивее. Синьора Дарданелли играла графиню. На этот paз я сидел ближе к сцене, чем тогда, когда увидел ее впервые. Какая она красивая женщина, милая итальянская головка, какое спокойствие у нее, благородство в манере держаться и в игре, с очень красивой и милой осанкой: чуть не повторилась история с тобой, и я чуть не влюбился в эту женщину! Право, она и на самом дело очень мила. [...]



mail@hegel.ru © Hegel.ru, 2011–2012 Designed by Vikov