Тексты и комментарии
Главная  Тексты и комментарии  Ковалев
Философские письма

Когда-то, во времена гусиных перьев и конторок, эпистолярный жанр в области философии был обычным делом, одни "Философические письма" Чаадаева чего стоят. Робкая попытка вспомнить об этой традиции – публикация здесь писем философа В.И. Ковалева.
Данные письма писались в доинтернетовскую эпоху, относились на почту и в ожидании ответа было когда взрастить без суеты зреющие мысли.
И. ВИШНЕВЕЦКОМУ1

9.03.1992 г.

[...] Ты знаешь, я говорил не раз, что диасофию в каком-то смысле можно считать ответвлением, а может быть, и развитием софийной традиции. Для меня важно, что я пришел ко многим софиологическим идеям, не будучи хорошо знаком с теми философиями, где они были обоснованы. Потом уже я познакомился с софиологией и был поражен ее сходством с моими мыслями. Значит, я на верном пути, подумал я тогда. Хотя, конечно, при всем моем уважении к софийным учениям, я вижу и на них печать односторонности, состоящую в их легко просматриваемой тенденции недооценивать, а то и принижать роль спекулятивного разума.

А теперь – ближе к нашему разговору. Прежде чем ответить на твои вопросы, хочу все-таки дать понятие Софии, как оно мне представляется.

София – это мудрость. Просто, да? Но ведь есть еще понятие ума, логоса, нуса. Чем они отличаются от мудрости? Ум обычно отождествляют с ratio, рассудком, способностью логически мыслить и в этом видят его ограниченность. Мудрость же, полагают, есть нечто другое, более высокое и более глубокое. Умник – болтает, живет в стихии слов, мудрец – молчит, он парит над конечностью языка. Тут непременно вспоминают Лао-цзы: “Кто говорит – не знает, кто знает – не говорит”. И т.д., и т.п. Вся восточная мудрость вообще возникла и танцует вокруг элементарного различия между конечной и бесконечной сторонами человеческого сознания. На простой фиксации этого различия она в общем-то остановилась, единство же упомянутых сторон ей неведома.

Греки пошли неизмеримо дальше восточной мудрости, которая знает все и не знает лишь себя; греческая философия началась с призыва “познай себя”. Восток – это субъективный дух, суть которого в том, что он к себе относится как к другому. Греки не захотели удовлетворяться мудростью как экстенсивной разумностью и пришли к идее интенсивной, сосредоточенной в себе и на себе, которая, собственно, и есть нус, разум, логическое начало. Античная традиция, опосредуясь христианством, дала мощное, разветвленное древо западной и русской философии, плодом которого явилось понимание мудрости как стихии разумности, в рамках которой (стихии) последняя переливается из состояния сосредоточенности, собранности в состояние расслабленности, рассеянности и обратно. Разум, абсолютное, пульсирует в себе самом, он как бы утрачивает, забывает себя и вновь затем себя находит. Мудрость же Разума (ибо нет мудрости помимо Разума, ее основы) есть не что иное, как его явленность, его наличность, его простая достоверность, достигающая абсолютной завершенности в бытии личности. Иными словами, мудрость – это Разум, всецело равный себе самому в своей наличности. Или, по-другому: Разум, уравнивающий себя как сущность (истину) с собой как реальностью (свободой).

Ты, Игорь, думаю, понимаешь, что, говоря о мудрости, я имел в виду, конечно же, Софию. Но почему София, а не просто мудрость? А потому, что София – это не просто мудрость (именно таковой она является на Востоке), но мудрость, обладающая самосознанием, она есть реальность, бытие, природа, знающая себя как идею, разум, дух. София есть свобода, знающая себя как истину. София есть иное, целиком принятое в самость и ставшее самостью иное. В Софии сокрыта величайшая из тайн – тайна рождения личности. А уж из этой тайны происходят все другие загадки: как творится мир, жизнь и пр. Материя, т.е. иное как таковое, чистая инаковость, в Софии и через Софию принимается в истину, в божественный разум и утрачивает в нем свою обособленность и независимость, так же как человеческая греховность, имеющая духовную природу, была взята Христом на себя и преодолена через смерть на кресте и воскресение. София есть материя (не только физическая, но всякая, т.е. вообще сфера возможного), сущая как момент духа, как существенное определение последнего. Такая материя, будучи возможной действительностью (тогда как дух есть действительность как таковая), есть душа, а точнее, мир как душа, будучи же действительной возможностью, она уже выступает как индивидуальная душа, которая в своей завершенности есть человек, индивидуум.

Теперь, после некоторых разъяснений, я могу ответить на твои вопросы.

Ты спрашиваешь, автономна ли София как душа мира по отношению к миру как материи? Отвечаю: и да, и нет. По сути это вопрос о том, автономен ли я по отношению к себе самому. Как тут ответишь? В чем-то – да, в чем-то – нет. Мир - это София как Дом. София – это человек, живущий в своем доме. Дом - это человек во внешнем образе. Человек не может отодрать от себя своего образа, София не может быть душой неизвестно чего. Суть Софии в том, что она есть свобода мира, проявляющаяся в самом мире. Т.е. София абсолютно свободна не от мира, а в мире. София есть свобода в своей положительности. Отсюда ясно, что говоря о том, что София вселяется в человеческое существо, нужно подразумевать, что мы делаемся Домом для нее. София является душой мира, но более всего и главным образом она имеет смысл как всеобщая душа человечества. Человек в образе Софии , т.е. преображенный, подлинный, вечный человек, есть ось видимой вселенной, подобно тому как Бог есть центр невидимого мира, мира как духовного целого.

Во втором своем вопросе ты, Игорь, высказываешь опасение, не пахнет ли возрождением язычества, не является ли вариацией спиритуал-пантеизма толкование Софии как преображенной материи. Что же, отвечу тебе вопросом на вопрос: а чем уж так смертельно плох спиритуальный пантеизм? Куда его денешь, если он есть? Притом есть в любой версии теизма, как бы последний ни изворачивался. Теизм и пантеизм нельзя разделить абсолютно, как нельзя разделить абсолютно Творца и тварь. Когда мы это проделаем, мы достигнем результата, противоположного желаемому. Но также нельзя их смешивать и не видеть, что основой является теизм. Всякий пантеизм опасен лишь тогда, когда он не знает или забывает о своем месте в иерархии, и дело состоит не в том, чтобы его изничтожить, а в том, чтобы лишить его формы непосредственности и уразуметь как подчиненный момент персоналистического понимания высшего начала. Как раз учение о Софии прокладывает дорогу к примирению космизма и персонализма. [...]

И. ВИШНЕВЕЦКОМУ

Март 1992 г.

[...] Получил твое послание, мне оно понравилось более всего, правда, только по форме. Что касается до содержания, то все твое размышление – сплошное противоречие, т.е. выступившая из себя наружу мысль и не нашедшая сил вернуться к своей первоначальной простоте. Так я определяю всякое противоречие.

Ты упрекаешь меня в человекобожии. Тебе не понравилась моя фраза о том, что человек должен Абсолютное погрузить внутрь себя, или, что одно и то же, обнаружить его как собственную глубину, а не как то, что находится вовне. Вовне человека существуют лишь вещи, объекты, природа, космос. Бог же, как говорит Гегель, есть внутреннее внутреннего. Мы – внутреннее природы, Бог – внутреннее нас. Вспомни, что я говорю об этом в «Энтелехии истории», где упоминаю также Соловьева с его утверждением, что Бог – центр для человеческого существования, человек же, таким образом, есть окружность по отношению к Богу. Вот тебе и теоцентризм. Антропоцентризм же уместен лишь в рамках отношения человек – природа. Бог как Абсолютная Глубина, Исток, Полнота, Цель ставит человека между Собой и миром, наполняет его Собой как смыслом, с одной стороны, и дает через человека душу, средоточие космосу, чем приобщает последний к Себе. Так что человек действительно мера всех вещей в том смысле, что он – совершеннейшая вещь. Бог же есть мера всех мыслей, сущностей, поэтому-то Он есть Разум (Mens).

Представь себе логарифмическую спираль. Ты будешь иметь дело с некой триадой: 1) витки, 2) видимый центр (сгущение) и 3) невидимый, идеальный, только мыслимый центр. Вот тебе природа, человек и Бог. Здесь имеется явная асимметрия: видимое (природа и человек) и невидимое (Бог), т.е. триада распадается на диаду и монаду. В диаде монада выступает как ограниченная собою же, притом ограниченная внутренне и внешне, – таков видимый центр спирали (человек). Внутри человека имеется идеальная граница – Бог, вовне человека – реальная граница – природа. Идеальная граница значит снятая граница, т.е. реальная бесконечность. Бог – это возможность человеку бесконечно двигаться внутрь себя, своей самости. Поэтому я называю Бога также Абсолютной Открытостью. Так и на логарифмической спирали имеется бесконечное количество витков вокруг полюса, существующих внутри видимой точки – сгущения (человека). Ясно, что абсолютная полнота наличествует как идеальный центр спирали (также и круга, и любой геометрической фигуры, и тела; даже всякая определенная идеальность, например, та или иная конкретная мысль, имеет свою абсолютную ось, вокруг которой она вращается).

Но ты наверняка можешь спросить: а как с такой схемой согласовать утверждение, что Бог все объемлет Собой? Если Он центр, то не очевидно ли, что всё всегда вне Его, а значит, чуждо Ему? В общем, вечный вопрос о трансцендентности и имманентности Бога миру. Вот и ты говоришь, что, дескать, “мы во всеединстве, которое есть Абсолют над нами и которому мы – часть”. Что Бог есть целое, спору нет, но весь вопрос в том, как понимать взаимоотношение целого и части. Например, целое круга – это его центр, который, однако, находится внутри круга и поэтому может кому-то казаться его частью. Или единица есть основа всего множества чисел и однако же она меньше всякого другого числа. Вывод прост: Абсолютное вовне себя, во внеположенности, в своем инобытии (а таков материальный мир) принимает форму, противоположную его сущности, что значит: сущностно Абсолют все содержит в себе, а бытийно он сам содержится во всем. Вот такая простенькая диалектика, непонимание которой приводит к бесконечным нелепицам. Сказать иначе, Бог идеально есть всеединство, т.е., по Гегелю, Абсолютная Идея; реально же Он есть всякое средоточие сущего, индивидуация, духовное начало, Субъект, Сознание, Личность. Ник. Кузанский сказал бы, что Бог идеально есть универсум, максимум и реально – индивидуум, минимум.

Как видишь, исходя из такого определения, неверно думать, что природа, материальная вселенная есть реальность Бога, как о том говорят пантеисты. Природа – это не реальность Бога, а реальность вне Бога, Бог же в природе живет как ее тенденция к индивидуации. Реальность Бога – человек, притом человек не столько в качестве антропоса, сколько как духовное, самосознающее существо. Абсолютная божественная реальность – Дух как чистое самосознание, в котором Бог соединяется с Собой как идеальностью, т.е. Абсолютной Идеей.

В человеке Бог находит меру соотношения между Своей реальностью (сознанием) и идеальностью (понятием, идеей), постольку в человеке Бог являет Себя миру. Поэтому человека еще можно назвать феноменом Бога. Явиться значит ограничить себя; ограниченный Бог есть человек. Человек есть зеркало Бога, в которое Он смотрится с целью самопознания. Бог знает Себя в той мере, в какой человек знает Бога. Обычно этот тезис Гегеля вызывает возмущение у святош, им кажется, что это принижает Творца, что человеческое познание отделено непреходимой стеной от знания Бога о Себе Самом. Здесь, как и во многих других случаях, человеческое знание скорее отождествляют с не-знанием, т.е. границей знания. Но знание тождественно Богу, и это Он раздвигает и снимает границы знания, т.е. Себя Самого, и этот процесс имеет форму человеческого познания. Бог постоянно гонит человека за пределы его самого, и человек как эта катящаяся волна есть утверждающий Себя в Своей беспредельности Бог. [...]

И. ВИШНЕВЕЦКОМУ

Март 1992 г.

[...] Ты повернул наш разговор в русло теодицеи, это вечная тема, но Господь умеет обрывать любую «вечность». Я хочу сказать, что всякая проблема, также и эта, столь же нерешаема, сколь и разрешена на веки вечные. Нам только нужно понять, в каком смысле вопросы решаются, а в каком – нет. Нельзя решить что-либо во всех, а более всего – в противоположных отношениях. Например, нельзя – даже для Бога – сделать так, чтобы дурная бесконечность, оставаясь дурной, все-таки достигла своей цели. Это было бы равнозначно тому, что Бог оказался бы повержен своим инобытием. Точно так же нельзя войти в Царствие Небесное, не покаявшись и не стряхнув с ног своих прах мира сего.

Зачем Богу нужно время? А затем, чтобы разбавлять вечность, уж больно она концентрированна, даже приторна. Творец тоже любит побаловаться кислосладким джусом, вместо того чтобы давиться сухим концентратом вечности. Время – это и есть смесь воды (пустоты, ничто, простого количества) и сладчайшей эссенции (вечности, новизны, качества). Стало быть вопрос не в том, чтобы предпочесть вечность времени (Бог не столь глуп, как это часто ему приписывается; я даже иногда думаю, что также и вся человеческая глупость, а не только мудрость, вкладывается людьми в их богов), а скорее в нахождении разумной пропорции между компонентами времени. Несовершенство мира состоит как раз в том, что эта пропорция (мера, гармония) между временным и вечным, конечным и бесконечным, человеческим и божественным, природным и духовным еще не достигнута.

Притом заметь, Игорь, само существование внешнего мира, где материальное господствует над духовным, по понятию своему таково, что в нем мера еще только ищется, т.е. долженствование в нем превалирует над бытием, а когда отношение между последними оборачивается, то это уже сфера Духа и Истины, где мир наличествует лишь в форме идеальности. Идеальность (понятие, чистая идея) затем отслаивает от себя свою непосредственность, внешность, которая и есть сама материальность. Так существует всеобщий круговорот сущности и бытия, который внешне осуществляется как постоянное воспроизведение всякой материальной частицы и всей видимой вселенной в целом и внутренне – как неизбывное восстановление идеальности в виде сознания и духа из материальных процессов.

Значит, всякое несовершенство есть порождаемый момент в акте божественного творчества, тот момент, который необходим для реализации Свободы, необходим для того, чтобы оттенять Совершенство. Фон на картине играет далеко не последнюю роль, если не сказать больше, в целях ее выразительности. Добро, которое не сражается со злом, не есть таковое. Гегель писал, что Господь создал рай, но Он же посадил в нем древо познания добра и зла, а также поселил змия-искусителя. Ницше, по обыкновению свему, рубил покруче: он говорил, что Бог после сотворения мира и человека впал в праздность и в качестве оного свернулся кольцом в образе змия на том злополучном дереве.

Тут я, пожалуй, соглашусь с Ницше и добавлю пару богохульных мыслишек.

Представляю скуку, которая охватила Вседержителя после тех увлекательных шести дней! Может ли Бог, сама активность, почить и стать пассивным зрителем мировой драмы? Автор пьесы припас и для себя роль, такую личину, под покровом которой его уж точно никто не мог распознать. Догадываешься, что за маска скрывала божественный лик? Правильно. Это он, все тот же, вечно стремящийся ко злу и вечно делающий добро. Только не падай в обморок, позволь мне, святотатцу, договорить свою мысль до конца.

Мне думается, что дьявола, лютейшего врага рода человеческого, мы знаем меньше всего. Да и как можно знать врага? Его надо поскорей уничтожить, и вся недолга. Ему же этот придаваемый нами образ как раз и наруку. Он рядится в театральные костюмы, попугивает, пускает облаки из дыма и серы. Зачем? А чтобы не разгадали тщательно скрываемую нежную душу, переполненную любви к людям, чадам Его. Воюйте, люди, со злом, выковывайте себя для вечной жизни. Правда, некоторые из самых проницательных (к ним не относится ни один (!) из оцерковленных людей) чуяли неладное, ощущали наличие небывалой глубины за ужимками князя мира сего. Вспомни Мефистофеля, устами которого высказывается вся мудрость, содержащаяся в гетевском «Фаусте», лермонтовского Демона, булгаковского Воланда… Короче, черт – это и есть праздный Бог, Который веселится, дразнит человека, подстегивает его, чтобы не уснул, не закис, всегда был начеку, в бодром состоянии духа.

А настоящее зло идет от самого человека, от его инертности, лени, желания оставаться на месте, стремления «остановить прекрасное мгновение». Даже сама теодицея, проблема оправдания Бога как всеблагого была – неосознанно, конечно,- придумана человеком, чтобы оправдать себя, свою небожественную, неистинную, косную сторону. Мол, пусть сначала Бог оправдается перед нами, посмотрим, как это у Него получится. И уж если Он не сможет, то нам и подавно грешить можно. И попробуй оправдайся перед тем, кто не хочет твоего оправдания, потому что, чувствуя свою виновность, желает найти ее и у тебя.

Зло – тень добра, так же как дьявол – тень Бога, и чем выше люди возносили своего Создателя, тем длиннее Он отбрасывал тень. Абсолютная вертикаль дает бесконечную горизонталь. Истина, по-видимому, заключается в том, чтобы не возносить и прославлять Бога, а погрузить Его внутрь себя, сделать Его осью широты нашего существования. Бог как абсолютное добро должен быть чем-то неотъемлемым от нас самих и само собою разумеющимся, как ствол позвоночника для нашего тела, который воспевать нам не приходит в голову. [...]

И. ВИШНЕВЕЦКОМУ

10.08.1992 г.

[...] Кто может сказать, в чем состоит кардинальная, сущностная цель человечества? В истории много было ответов, разных и даже взаимоисключающих, на поставленный вопрос, но современность, кажется, успокоилась на том, что все ответы односторонни и, следовательно, неверны. Однако человек – существо смысла и цели, и если ему говорят: просто живи и всё, то для него жизнь теряет цену. Нельзя цель заменить бесконечным движением к ней, результат – процессом, равно как и наоборот – нет итога без пути к нему. Вот почему пункт Омега неизбежен в истории (конец – делу венец), но также и сама история имеет место быть потому, что есть возможность ее завершения.

Современное человечество изнывает под бременем непонимания своей глобальной, мировой цели. Материально человечество стало практически единым, но его духовное единство находится под большим вопросом, что равнозначно тому, что оно не знает своего предназначения. Я беру смелость утверждать, что в ближайшее время возникнет некая форма осознания общечеловеческой цели, и она, эта форма, будет парить над многоразличием духовного опыта народов и культур.

Мое осознание общечеловеческой цели связывается теперь с идеей о трансформе. Трансформа – это состояние подлинной свободы, свободы от материи, от всякого косного существования – в отрицательном смысле, и свободы для духа, для бесконечной творческой деятельности – в положительном смысле. Трансформа – это преодоление уз конечности посредством овладения ею, ее законом, это власть над формой вещей путем отождествления с Абсолютной Формой. Иисус Христос получил эту власть над миром тленных вещей, соединившись со Своим Отцом небесным. Помнишь, Игорь, Христос после воскресения говорит ученикам, чтобы они не прикасались к Нему, ибо Он уже другой природы? Трансформа всегда была – обычно несознаваемой до конца – мечтой человеческой.

Первобытное сознание не признавало за вещами самостоятельности их формы и верило во всеобщее взаимное перевоплощение существ и сущностей. В Средние века алхимики исходили из представления о трансформации вещественных элементов и стихий друг в друга. Волшебная сила искусства состоит, по-видимому, в том, что оно помогает нам вживаться в то, что не есть мы сами, преодолевать ограниченность нашего собственного образа, сопереживать, сочувствовать, ставить себя на место другого. Религиозно-мистический экстаз есть не что иное, как размыкание скорлупы нашей конечной, бытийно-личностной формы и прикасание к Истоку бытия, Бесконечной Форме.

Философия есть размыкание нашего мышления на Бесконечную Форму, которую Гегель назвал Абсолютной Идеей. Образованность, культура, мастерство, интеллигентность суть высоты овладения формой мирового содержания. Низкорослый тщедушный Наполеон повелевал огромными армиями и всей Европой, потому что овладел ее тогдашней политической формой. Все достижения человеческого гения можно определить как ступени лестницы, ведущей к вершине, где раскрывается форма мира.

Кризис современной цивилизации состоит в том, что исчерпаны потенции ограниченного (дискретного) овладения человеком формами вещей. Экологическая катастрофа, неумолимо надвигающаяся на нас, имеет своей причиной стремление компенсировать неумение, и вызываемое им нежелание, трансформировать виды энергии друг в друга тем, что количественно наращивается их объем, уже давно превзошедший необходимый для человечества и для всей планеты. Мы развязываем силы, которые не только нам не нужны, но опасны и пагубны, и мы в считанные годы можем свариться в энергетическом котле, который сами раскочегарили. Для того чтобы преобразить Землю, требуется энергии во много раз меньше, чем та, которой сегодня мы располагаем. Дело не в энергии, а в трансформе, т.е. в постижении и достижении тайны формы вещей.

Состояние трансформы – это способность локализации сознания в любой точке пространства и времени, возможность перевоплощения в любую бытийную форму с одновременным сохранением личностного момента, осуществляющего трансформу. Поэтому трансформу можно еще определить как налично сущее мировое сознание, или Софию. А София, по Соловьеву, есть идеальное человечество, т.е. человечество, погрузившееся в свою конечную цель. Из этого размышления следует, что конечной общечеловеческой целью надо считать одухотворение мирового целого во всех его элементах. Ты спросишь меня: зачем? Кому это нужно? Какое дело мирозданию до человека? Отвечу: одухотворение есть условие существования космоса, без чего он угасает в себе самом как тварное бытие. Бог дает человеку Дух Свой для поддержания вселенского огня. А космос нужен человеку как арена для его вечной деятельности.

Трансформа – это скольжение сквозь бесконечность форм и тем самым независимость ни от какой из них и, с другой стороны, пропитывание своеобразием и неповторимостью каждой из них. Трансформа есть одновременное пребывание на поверхности мира и в глубине его. Трансформа знаменует собой реальное, наполненное глубочайшей содержательностью бессмертие душ как мера их нескончаемого умирания и воскресения. Наша нынешняя задача – найти эту меру… Вот совершенно сумбурное мое первое изложение идеи о трансформе. Я вижу величайшее множество опосредствований и нитей, тянущихся от нее к другим проблемам и темам, но рассказать об этом здесь нет никакой возможности. [...]

А. ГОРБАЧЕВУ2

14.03.1992 г.

[...] Спасибо за эссе с посвящением, вот опять его перечитал. Твоя главная идея: наше тело в его составных частях надо одухотворить, и тогда мы достигнем истинного бессмертия. В целом я согласен с тобой, но не понимаю, чем она отличается, например, от практики йогов, которые занимаются тем, что как бы пронизывают своим «я» всякую частичку своего тела. Однако таким способом ни один йог бессмертия не достиг, и нам надо бы задуматься – почему. Думаю, что формально йоги (и ты) правы: «я», сознание, есть ключ к бесконечности, вечности, истине, но до сих пор еще не до конца сформирован замок, куда надо вставить ключ. Иными словами, еще не закончен процесс становления мира, в котором должно поселиться «я», поэтому оно и не находит себе достойного применения, ржавеет, то бишь подвержено воздействию времени, смертно. Лишь тогда, когда «я» перестанет быть пустой формой (как у йогов), заполнит себя бесконечным содержанием, оно сможет выйти за свои пределы, сохранить себя в своем ином,- в природе, материальном мире.

Теперь два слова о диалектике и метафизике. Да, твое толкование сих терминов довольно своеобразное. Не говоря уже о том, что оно во многом неверное. Хотя, конечно, сколько людей, столько и мнений.

В философии есть установившееся представление о диалектике и метафизике, и оно, так или иначе, исходит из гегелевского учения. Не хочу бросаться в густую терминологию и всякие сложности, скажу попроще. Диалектика исходит из того, что движение, изменение есть основа покоя, устойчивости, вообще всякого бытия. Метафизика же считает покой, сохранение субстанциальным, а изменение вторичным. Метафизика представляет основание мира как неподвижное, вечное бытие, которое, в зависимости от систем философствования, она может называть материей, просто бытием, Абсолютом, Богом, бесконечностью, экзистенцией и т.д. Изменение, таким образом, ею трактуется как нечто несамостоятельное, преходящее, конечное, такое, чего бы стоило избежать. Но, обрати внимание, она не в состоянии объяснить, откуда берется и как может сохранять себя эта ее неподвижность, какими бы красивыми словами она ее ни называла. Но и это еще не всё. Из неподвижного бытия также невозможно вывести его изменчивость, что на деле означает, что закрываются пути объяснения материального мира из метафизического абсолюта. Поэтому метафизика – это еще незрелое мышление, мышление, которое не знает своих собственных оснований, которое все воспринимает как иное, только лишь объективное, отделенное от себя как сущей субъективности.

Диалектика противоположна метафизике. Но противоположна таким образом, что содержит ее в себе как свой момент. Метафизика диалектику исключает из себя, диалектика метафизику включает в себя. Такое их отношение понятно из их образующих принципов. Принцип диалектики – движение, изменение, жизнь. Покой легко выводим из движения, он является моментом последнего, ибо нельзя помыслить движение помимо содержащегося в нем покоя. Но покой всегда существует как момент и никогда – как целое, ибо целое предполагает внутреннюю расчлененность, которая опять-таки немыслима без движения. Так что принцип метафизики – только частичный, особенный, а принцип диалектики – всецелый, универсальный.

Диалектика не признает в качестве чего-то истинного неподвижную бесконечность, которая якобы находится за пределами ограниченного бытия. Диалектика считает, что там, где изменение, там и сосредоточивается бесконечность. Например, природа по сути своей косна, инертна, там же, где в ней есть изменение, эволюция, там в ней наличествует истина. Так же и бесконечность всякой определенности заключается в ней самой, т.е. в определенности, а не за ее границами. Единица – это бесконечность, но если мы этого не знаем, то представляем последнюю как существующую за пределами единицы, т.е. как дурную бесконечность натуральных чисел, где единица есть, в свою очередь, нечто абсолютно неделимое, пустое в себе самой.

О человеке диалектика говорит: познай себя как бесконечность, а не ищи ее за своими пределами, в ином, в нечеловеческом. Быть человеком – это и есть наше бессмертие, но что значит – быть человеком? Надо наполнить человеческое бытие до конца, и мы снимем конечность нашего существования. Т.е. мы сможем совместить нашу конечность, ограниченность с нашей же бесконечностью, поскольку они суть одно и то же. Диалектика состоит в том, что единства (которое и есть бесконечность) достигают через различение, устойчивости – через движение, динамизм. Например, гегелевская диалектическая система абсолютно устойчива (несмотря на кавалерийские наскоки на нее со стороны), потому что внутри себя она есть сплошное движение мыслей, категорий, определений, чего не скажешь о других философских системах.

Теперь, говоря о твоих различениях диалектики и метафизики, можно вот что констатировать. С диалектической точки зрения всякое явление следует рассматривать не как нечто ограниченное, от сих и до сих, а как единство особенного и всеобщего, т.е. как бесконечность, взятую в определенном модусе. Подходя к той или иной вещи, мы должны говорить: а какова бы была бесконечность, если бы она была человек, атом, общество, философия, Бог и т.д. Для Гегеля бесконечность – это мысль, поэтому он и рассматривал все определенное, например, природу, как мысль, состоящую в том или ином отношении к себе самой. А мысль есть не что иное, как чистое, абсолютное движение. Тогда как момент покоя в мысли дает ее противоположность – всякую объективированность, вплоть до материального, телесного бытия. Поэтому-то главным признаком материи является инерция, нежелание изменяться. Нам незачем, к примеру, химическое бытие искать за пределами таблицы Менделеева, хотя мы и можем найти отсветы его повсюду. Химии больше всего в самой химии, человека – в самом человеке. Всякое бытие есть концентрация бесконечности, вся бесконечность, умещенная (совмещенная) в конечном. А бесконечность в ее абсолютном значении есть мысль, которая есть движение и взаимопереход всех концентраций бесконечности, т.е. самой мысли, т.е. самого движения.

А то, что ты, Алексей, называешь «соборным анализом», есть диалектический, или спекулятивный, метод, поскольку последний представляет собой аналитически порождаемый синтез. Диалектический метод ассимилирует в себя метафизику, как движение – покой, постольку нет смысла делать гибрид зрелого мышления с незрелым. В зрелом плоде нет его былой незрелости в непосредственном виде. Поэтому – просто диалектический метод. Все, что было человеком познано, познано посредством этого метода, но только философия, а точнее, философия Гегеля сделала его самого предметом познания. Тем самым философия Гегеля достигла статуса абсолютного знания, т.е. знания о знании. Но это уже углубление нашей темы. [...]

В. МАРЧЕНКОВУ3

27.05.93 г.

[...] Вот ты пишешь, что дух в состоянии абсолютного знания «убеждается в таинственности своей природы», и тут же говоришь, что «это идет вразрез с гегелевским рационализмом». Да, ты прав в этом своем утверждении. Но, хочу заметить, гегелевский рационализм штука непростая, никакой он и не рационализм вовсе, а ментализм, т.е. разумное познание (mental), а не рассудочное (rational).

Так, например, в “Философии религии” (как, впрочем, и во многих других местах) он говорит, что разум есть тайна для чувственности и рассудка, но не для себя. И еще он говорит: “Тайной в обычном смысле природа Бога не является, и менее всего в христианской религии, так как здесь Он открыл Себя; но Бог является тайной для чувственного восприятия, представления, для чувственного способа рассмотрения и рассудка” (т.2, с.235).

Я в лекции о Шеллинге писал, что самая удивительная тайна состоит в том, что Бог (Он же – как мыслящий Себя – Разум) в Своей истине есть абсолютная открытость, т.е. снятая тайна, мы же закрыты, закуклены, поэтому всякая открытость нас поражает, а то, что мы зовем тайной, есть лишь наше незнание, т.е. опять-таки наша закрытость (небожественность) для истины. Скажу даже еще пожестче: там, где слишком много таинственности, еще очень мало Бога, духа, истины. Ужасно таинственны дураки, строящие из себя умников. Во всех дохристианских религиях, где истинный Бог еще не явлен, обряды были окружены атмосферой невероятной таинственности. Известно также, какого сорта люди верят в таинственные, повсюду шныряющие силы, неуловимых инопланетян или тайный орден всеведущих, но злонамеренных мудрецов, безраздельно управляющих простодушными народами.

Тайна, конечно, неустранима, потому что открытость и закрытость связаны, но прелесть все-таки не в недостижимости тайны, а в том, что, несмотря ни на какие преграды, ее можно раскрыть. На самом деле открытия (снятие покровов с тайны) даются нам крайне редко и потому мы обычно живем в тайне, в ее окружении, но при этом нету тайны в нас. Вопрос: не является ли для нас наиболее таинственным тот, кто открыл некую тайну, следовательно, стал более открытым для истины?

Если хочешь знать, Бог балдеет не от Своей бесконечности, а от того, что Он может положить Себе предел, ограничить Себя. Мало того, Его жизнь как раз в том, что Он умеривает Свою абсолютность, выступает в многообразии относительных образов. Вспомни хотя бы слова Гете о том, что великого достигает лишь тот, кто умеет себя ограничить. Как ты думаешь, что скучнее всего Абсолюту? Ну, конечно же, Он Сам: Он терпеть не может абсолютного! Поэтому-то, по определению, абсолютное необходимо также и относительно, и – парадокс – абсолютное абсолютно лишь тогда, когда оно относительно. Диалектика, брат.

Вот так я, Володя, плавно перехожу к ответу на твой вопрос о Боге и мире.

Тебе показалось, что из моей лекции следует, будто бы “мир необходим Богу как Его иное, а значит, пардон, Бог определяется иным”. Ты меня слегка не понял. Надо чуть-чуть сдвинуть акценты и все станет на свои места. Богу не мир необходим, а необходимо творение мира – Он же Творец. Так, художнику его творения отнюдь не необходимы, он может их забыть, уничтожить, возненавидеть, потерять к ним интерес. Но если он художник, он не может не творить. Бог в Своей основе есть продуктивное, творческое начало, без этого Он не бог.

И второй момент. Из сказанного мною, наверно, ясно, что Творец не определяется тварью, а как раз наоборот – тварь определяется Тем, Кто ее творит. Я же не сказал: мир, сохраняя себя, сохраняет Бога. Бог не может не быть Собой, (и, кстати, только Он один), и поэтому Он творит Себе Свой мир. Имеет, знаешь ли, право. И, по-видимому, в отличие от нас грешных, миротворчество есть абсолютное право Господа, а значит – Его свобода. В Боге свобода и необходимость тождественны. Только Он волит всецело то, что необходимо, а необходимо все, что Он волит. С этой истиной связан тезис Гегеля о единстве разумного и действительного.

Наша субъективность и суетность есть ведь не что иное, как выражение нашего постоянного уклонения от необходимого и боязнь его. Мы никак не можем уяснить себе, что необходимое есть воля Божия, и стараемся обмануть судьбу. Я не знаю никого, кому бы это удалось. Нам бы хоть иногда следовать Диогену, который, когда его постигла очередная беда, воскликнул: “Спасибо тебе, судьба, что ты так мужественно защищаешь меня”. Но мы все надеемся перехитрить мировой разум, так что вся духовная история ХIХ-ХХ вв. была по сути бунтом человека против божественной необходимости. А что получилось в результате? Получив свободу от и без необходимости, человек натворил таких делишек, что сам не рад, куда там твоя “слезинка ребенка”. Теперь бы соединить нашу свободу с божественной необходимостью…

А что до всяких там пантеизмов с фатализмами, так я спрошу: а чем уж так смертельно плох пантеизм? Неужто его вкупе с фатализмом совсем-таки нет в христианском теизме? Конечно, есть, и немало. Сии тенденции проникают друг друга и совсем разлететься не могут. Дело лишь в том, чтобы пантеизм знал свое место в иерархии и не претендовал на большее. Лосев, например, как и все нормальные философы, отдает должное пантеизму, что чувствуется в его работах, но это значит только то, что он не дурной теист подобно зачумленным постнолицым святошам, а знает меру сложнейших отношений Бога и космоса. Все-таки дух античности полезен для нейтрализации однобокости христианства, которое слишком уж нехорошо, просто жестоко обошлось с “религией прекрасного” (Гегель), каковой был греческий мир.

А теперь два слова о диасофии и о “вмешательстве” в систему Гегеля.

Ты очень точно говоришь о предназначении Гегеля, о том, что он выразил абсолютное знание в философской форме. Другими словами, Гегель нашел истинный путь к истине, придал философии законченную, абсолютную форму. Также верно ты замечаешь об оппозиции между тем, что было постигнуто и достигнуто Гегелем, и последующей историей. Но это ведь противоречие между семенем и произрастающим из него растением, которое (растение) такое непохожее на то, из чего оно вылупилось, а глядь, прошло какое-то время, и на нем уже висит в изобилии то, казалось бы, навсегда растворившееся в нем начало. Все философии – это корни, стебли, листья, цветы, и только Гегель – семя. Т.е. то единственное, из чего реально может быть воспроизведено целое – духовное целое, абсолютное знание, Философия как таковая. Воспроизведено, конечно, при определенных условиях, в определенной почве. Русская духовная почва оказалась наиболее благоприятной для этого процесса.

А теперь подумай: какое может быть серьезное вмешательство в это семя философии? Ну, протравить от всякой там заразы его можно, ну, закалить, чтоб поядреннее выросло, а что еще? Переделывать? До основания? С куриными мозгами-то? Долой генную инженерию везде и особенно в философии! Не считаешь ли ты, Володя, что страсть к кардинальной переделке мира все от той же бессмысленной борьбы с божественной необходимостью, которую человек не хочет или не может понять как свою реальную свободу?

Итак, Гегель – это фундамент, основа, субстанция, краеугольный камень нормального философствования. Я благодарю судьбу, что осознал это, и, знаешь, обрел такую колоссальную, практически необъятную меру свободы, как будто поднялся на самую высокую вершину мира: получил возможность обозревать всякую реальность в ее целостности. А для рассмотрения подробностей всегда ведь можно и пониже спуститься. И так я то снижаю, то повышаю высоту полета, пытаюсь соединять, как получается, конкретику со всеобщим, и все это я и называю диасофией. Диасофия, как видишь, есть не что иное, как свобода беспрепятственно двигаться по мировой вертикали, чтобы ухватывать широту Универсума, сама же вертикаль достаточно фиксированна, имеет свою верхнюю точку (она не дурная бесконечность), но бесконечность состоит в том, что удержаться на этой вершине человеку можно лишь на мгновение.

Поняв подобные моменты, я положил Гегеля в качестве цельного блока в основание своей интеллектуальной и духовной деятельности, не стал заниматься переделкой или доделкой шедевра, не стал анатомировать философские категории (они – самое живое из всего, что я знаю), пристраивать к ним свои мыслишки, как к великолепному дворцу – кривобокие постройки, а просто вошел в этот дворец и стал в нем жить, обживать, вживаться в его бесподобную архитектонику, бережно относясь ко всякой, даже самой незначительной ее детали. Быть диасофом значит жить философией, а не просто заниматься ею, чувствовать ее, быть составной частью ее великого организма. Знать, между прочим, что какие-то неточности, размытости, отклонения, уходы в сторону, мелкие погрешности и ошибки совершенно неизбежны и потому необходимы для философских построений, для их целого, чтобы не утомился интеллектуальный взор на слишком однообразной поверхности мыслей и не уснул дух на гладенькой дороге к истине. Истинная гармония – эстетика это знает – нарушенная гармония.

У Гегеля его спекулятивное ядро – безупречно и непререкаемо, а то, что его окружает – это мякоть, кожура, которую надо пожевать немного и выплюнуть, а не принимать за самый сок. Диасофия ничего не переставила и не переделала, она лишь увидела, где центр, а где периферия. Я это называю переменой без разрушения. Найдя центральную ось познания, есть вокруг чего танцевать, есть где разгуляться взыскующему взгляду. Не надо бежать бессмысленно в неведомую даль, а надо научиться жить с тем, что оставлено позади и терпеливо дожидается нашего общения с ним.

Я однажды отчетливо понял всю глубину мысли Гегеля о том, что известное – это еще далеко не познанное. И я сформулировал свое озарение так: мы не знаем, что мы знаем. Бесконечность не где-то впереди, не за нашими пределами, а в том, что уже находится в нас, к чему мы уже однажды прикоснулись, что испытали, прожили, погрузили внутрь себя. Короче, наша история и есть наша бесконечность. Диасофия, поэтому, целиком обращается к истории, но так, что делает ее современницей актуального рассмотрения. Диасофия сопрягает времена, как бы уравнивает их и приравнивает друг другу, чем также выясняет их действительное различие. Времена начинают диалог между собой и тем самым сближаются и пронизывают друг друга. Так формируется континуальный поток вечности, уплотняются смыслы, рассыпанные почти беспорядочно по разным эпохам. Так что для диасофии не стоит вопрос, в какое время возвращаться, а куда не следует, она знает, что вечности причастны, но каждое по-своему, все времена. Диасофия возвращается во все времена, и только такой абсолютный возврат есть подлинное движение вперед, т.е. приближение к целому времени.

Как можешь заметить, время, исторя, эволюция – основополагающие реальности для диасофии. Отсюда совершенно естественны мои усиленные занятия проблемой времени вплоть до исчисления конкретных характеристик его течения. Я уже говорил о разуме, который и сверхчувствен и сверхрассудочен (сверхразумен, по-твоему), но «сверх» означает, как минимум, что такая ерунда, как сроки, ритмы, количественные соотношения, для разума не составляет особой проблемы. Разум есть прежде всего соразмерность, мера (mens=mensura) и все та же божественная необходимость. Или ты думаешь, что мировой процесс лишен меры, т.е. разума, что в нем нет ритмической организации, пропорций, гармонии? Мир все-таки космос, а не хаос. А точнее, хаотическое, гилетическое начало в нем есть подчиненный момент. По понятию не существует непредставимых, неисследимых форм и сроков. Таковыми являются только бесформенность, безмерность, неистинность, безобразность и тому подобное “бес” (бесы, попросту говоря). Значит, вопрос о формальной стороне исторического потока (его исчисляемость, пределы и т.п.) вполне решаем, но только решаем с одной-единственной философской позиции, с позиции абсолютного идеализма, и в весьма определенный момент самого времени,- когда оно созреет, достигнет такой степени целостности, что вся его структура определится, станет явной для постигающей мысли.

Бог нам последовательно раскрывает Себя, сначала Он являет Свое содержание (в данном случае историю без определенности ее границ) и затем форму (здесь – границы истории). Данная последовательность парадигмальна: в гегелевской логике содержание, лишенное формы,- бытие, а форма помимо содержания – сущность, и только понятие есть абсолютная форма, т.е. существенное бытие. Знание о сроках, узрение точных конечных очертаний истории есть необходимое условие схватывания ее в ее единстве, постижения эйдоса истории как – по Лосеву – ее фигурно-изваянного смысла. Эйдос истории – это ее понятие, существенное бытие, взятое со стороны его идеальной отграниченности от того, что не есть история, от всякой аисторичности… В общем, имеется капитально сцепленная цепь логико-диалектических необходимостей, воспроизводить которую здесь нет никакой возможности.

Наконец-то я добрался до темы, ставшей для тебя сейчас чрезвычайно насущной, – до гегелевской музыкальной эстетики. Ты по этому поводу высыпал на мою бедную голову целый ворох вопросов, но, боюсь, не смогу оказать тебе большой помощи, так как не занимался этой темой слишком плотно.

Ты, конечно, внимательно прочтешь (или прочел уже) “Лекции по эстетике” (тт. ХII-ХIУ) и увидишь основное деление Гегелем искусства в его истории на символическое, классическое и романтическое. Все эти стадии были этапами созревания развитой человеческой субъективности, души человека как внутреннего космоса. Постепенно этот космос оживает, становится все более подвижным, органичным и, в общем-то, музыкальным. Музыка у Гегеля – срединный момент романтического искусства и тем самым наиболее гармоничный. В музыке душа целиком освобождается от своей зависимости от частных, внешних образов, в чьих оковах она пребывала в пластических искусствах, и становится свободной субъективностью. А субъективность, заметь, по Гегелю, есть идея как поток, становление, непокой. Неподвижность объекта в музыке сведена к минимуму, господствует самость как непрерывность чувства. Знаешь, в музыке мы восстанавливаем непрерывность наших чувств, прерываемых разъедающим действием рефлексии.

Говорить о каком-то существенном влиянии других мыслителей на воззрения Гегеля на музыку очень трудно, потому что его философия музыки органично вытекает из всей его системы, она весьма оригинальна и глубока. Хотя, с другой стороны, все интересное, что было у немецких романтиков, Гегелем поддерживается, но вводится в другой контекст. Было бы полезно, мне кажется, сделать легкое сравнение гегелевской музыкальной эстетики с той, что была после него (Шопенгауэр, Ницше, Лосев и др.), чтобы оттенить первую, показать ее сильные стороны, ее провидческий характер. Ведь внешняя судьба человеческой субъективности в послегегелевской истории достаточно адекватно отражалась в эстетических теориях. [...]


ПРИМЕЧАНИЯ

1 Игорь Вишневецкий, известный русский поэт, литератор, филолог.
2 Алексей Горбачев, филолог, мыслитель.
3 Владимир Марченков, философ-гегельянец, специалист по философии музыки, бард, профессор университета в Колумбусе (Огайо, США).


© В.И. Ковалев