Тексты и комментарии
Главная  Тексты и комментарии  Ковалев
Обретение утраченного

Здесь предлагается лекция философа-гегельянца В.И. Ковалева, прочитанная в одном уважаемом обществе в 1990 году и опубликованная в его книге "Философия постистории" (М., 1992).
Конечно, охватывает грусть, когда из нашего желеобразного сегодня бросаешь взгляд на то бурное время надежд, на тот прорыв мысли, уверенно заявившей о себе среди развалин былого мира.
Не пора ли нам, наконец, подняться и вспомнить о высокой миссии философии?
Мм. гг.! Дорогие друзья! Вот пришло время, и мы собрались под этими строгими сводами, дабы положить начало нашему общему пути – пути в святая святых человеческой мысли, в глубины мировой философии. Мне трудно скрыть волнение, поскольку я, философ, впервые свободно, открыто и непринужденно выступаю с циклом лекций перед широкой аудиторией, вступаю в интеллектуальное общение с вами, имеющими свои, собственные представления о стоящих перед нами вопросах и о всей философии в целом. Творческое объединение «Собор» сегодня открывает семинар «Диалектика, София и метафизика свободы», посвященный малоизученной, но, как нам представляется, весьма существенной для нашей духовной жизни теме взаимосвязанности и взаиморазличенности немецкой и русской философии.

Мы живем в эпоху, когда стремительно меняющаяся реальность все заметнее опережает ее актуальное осмысление. Вал невиданных событий готов накрыть нас с головой. Как сохранить устойчивость и ориентацию в бурном потоке нынешней истории? Современный плюрализм мнений предлагает такой веер ответов на поставленный вопрос, что впору растеряться, а значит, оказаться в положении буриданова осла. И тем не менее не устрашимся предположить, что есть неизменное во всех переменах, и только наше отношение к нему должно измениться. Неизменное – это дух Истины, который дышит, где хочет, и который есть также то, что иначе именуют Свободой. Никогда не потеряют силы для людей слова Христа: «И познаете истину, и истина сделает вас свободными». Две вещи ценятся нами, быть может, дороже всего – жизнь и мысль, но сегодня мы жаждем не просто жизни, а свободы, и не просто мысли, а истины.

Самой свободной духовной сферой всегда была философия, ибо стремление к истине составляет ее единственную цель. Философия в истории обычно воспринималась как экзотический цветок, который мало полезен для нужд и проблем повседневности. Теперь, когда наша бескрылая и близорукая повседневность поставила нас на край пропасти, пора понять, что нам на самом деле только истина и нужна и философия как средоточие ее есть уже не забава, а смысл и спасение. Ощущение экзистенциальной значимости философии, желание снять отчуждение между мощным корпусом общечеловеческой философской мысли и нашими опустошенными душами породоли скромную идею нашего теоретического семинара. Семинар не тщится объять необъятное, поскольку, как известно, многознание уму не научает. Семинар вознамерился прикоснуться всего лишь к центральным нервическим точкам мировой философии, надеясь возбудить в себе хотя бы часть колоссальной энергии, заключенной в пылящемся на полках наследии.

Самыми напряженными центрами философского разума являются, мы полагаем, немецкая спекулятивная мысль и русская софийная традиция. Германский дух теоретичен по самой сути своей, и истина в качестве идеи схвачена им наиболее полно и точно. Но немцу же принадлежат слова о сухости теории и зеленеющем древе жизни. Таким древом, оплодотворенным семенами немецкой диалектики, но питавшимся соком своей родной почвы, была русская философия, давшая миру созвездие имен, чей волшебный свет лишь сейчас достигает нашего внутреннего зрения. Истина в качестве отвлеченной идеи казалась русским мыслителям абстракцией, они хотели ощутить ее как живую реальность. И они воплотили ее в жизнь, сотворив неповторимую ауру русской духовности, где мягкая любящая душа облекает собой твердый непреклонный дух.

Сегодня, после долгих десятилетий отупения и одичания, в нас вспыхнула отчаянная надежда обрести свободу и вновь позволить себе роскошь мышления. Мы, кажется, начинаем понимать, что истинная свобода – это обретение того, что было утрачено, возможность возвращения к своим истокам. Наш семинар хотел бы стать еще одной попыткой, пусть лишь теоретической, воссоединения европейского духа свободы и русского чувства истины.

Семинар не ставит перед собой узкой задачи только чистого теоретического схватывания идей, беспристрастного, отстраненного анализа философских учений. Теоретизирование, незаинтересованное созерцание – совершенно необходимое условие всякого свободного философствования, но это все же лишь момент последнего. Иногда людям, собравшимся вместе, лучше помолчать о философских проблемах, чем говорить о них. Мысль любит тишину, покой и задумчивость. Приступая к рассмотрению, мы должны знать, что главное – вслушивание, всматривание и обязательно сопереживание великому духовному борению, каким является всякая настоящая философия. Истина открывается любящему, а не прозектору. Неторопливый разговор, диалог, вопрошание и ожидание отклика. Так формируется и углубляется наш дух, так расширяется наша душа. Дух – чтобы поместиться в сердцевине мира, душа – чтобы мочь объять мир.

Мои дальнейшие слова, да вы и сами это поймете, будут словами из гимна философии, и если бы здесь уместно было петь, я бы воспел ей хвалебную песнь. Право же, сегодня, когда мы лишились всего, а теперь вот – и даже иллюзий, только философия нам может служить утешением, как когда-то она утешала в темнице Боэция.

Однако, оглянитесь вокруг. Найдете ли вы в современном сознании достойное место для философии? Вряд ли. Да и возможно ли по большому счету назвать философией то, чем занимается нынче философствующая братия? Поразительно то, что подавляющее большинство ее, имея самое приблизительное знакомство с могучей философской традицией, в стремлении изобрести непременно что-нибудь позаковыристее и пооригинальнее с высокомерием всезнаек пинает великих учителей философии, третирует «мертвых собак» Декарта ли, Канта ли, Гегеля. На наших глазах пышным цветом расцвела «философия», возненавидевшая себя саму, подрезающая свои еще живые корни, протянувшиеся к нам из минувших веков.

А то еще пытаются свалить на философию груз вины за бесчисленные преступления, совершенные во имя абстрактных, утопических целей в нашем многострадальном столетии. Мол, философия выдвинула ужасные, бесчеловечные идеи, которые, материализовавшись, наделали страшных бед. Преднамеренно ли, по простоте ли душевной, но говоря таким образом, во-первых, путают философию с идеологией, то есть бога с чертом, а во-вторых, слишком уж преувеличивают способность массовидного человека, творившего кровавые дела, и помыкавших им вождей постигать философские идеи. Человеческая масса, толпа и философская истина – вещи несовместные, никак несоединимые, как масло и вода, добро и зло.

Давайте хоть на мгновение забудем, что философия переживает невиданный упадок, что от нее не осталось ничего, кроме чувства бессилия перед миром и самой собой, что она не может связно ответить ни на какой вопрос, чтобы тем самым совсем не уничтожить себя саму, - давайте об этом забудем и постараемся направить наше внимание на выяснение того, чтo является предметом философии и чем, таким образом, является она сама. Раз современная философия настолько безответна и безответственна, что представляет собой один сплошной отказ от себя, от той деятельности, к которой она считала себя призванной в течение многих веков своей истории, то это вынуждает нас обратить взор на тот ее период, когда она была в силе, когда полагала себя средоточием истины. Если философия что-нибудь значит для людей, то, определяя ее ценность и смысл, следует, повидимому, концентрироваться на ее наиболее результативном этапе, на том отрезке ее истории, в пределах которого она в самых чистых, присущих лишь ей формах раскрыла свою сущность.

Итак, желая получить ответ на вопрос о том, чем все-таки является философия, мы, во-первых, должны его задать самой философии, ибо нам ничего не остается, как прибегнуть к ее услугам, когда речь идет вообще о саморефлексии и самопознании. И, во-вторых, наш вопрос должен быть адресован не какой-нибудь философии, а той, которая не только считает себя в состоянии понять себя саму, но вообще лишь в этом понимании видит основу всякого другого знания. Классическая философия, и в особенности немецкая, достигнув уровня абсолютной углубленности и интенсивности мысли, очерчивает также и сущностные границы как предмета философии, так и ее самой. Конечно, королем философов – и пусть философская чернь восстает против этого – должен быть признан Гегель, даже не Платон, а именно Гегель, который, по утверждению Вл. Соловьева, был «философом по преимуществу»1. Факт остается фактом: только Гегель поднял философию до высот абсолютного самосознания, очистил ее от чужеродных примесей, освободил ее от комплекса неполноценности, от ее извечной зависимости от низших форм постижения. В реторте гегелевского мышления философия предстала в своей чистоте, сверкнула ослепительными гранями своей сокровенной сущности, стала поистине абсолютной философией, ибо в ней и нигде больше познающий разум выступил в качестве собственного фундамента. То, что высшей целью философии является истина, было известно давно и давно стало банальностью. Гегель же не устрашился выступить перед всеми с провозглашением этой «банальности» как чего-то такого, чье подлинное содержание оставалось нераскрытым. Великое в том, чтобы известное показать как непознанное. Гегель заново открыл значение истины для человека, он напомнил своему погрязшему во внешнем веку (а наш чем лучше?), что «самая серьезная потребность есть потребность познания истины», что «эта потребность, которая составляет отличие духовной природы от природы лишь чувствующей и наслаждающейся, образует именно поэтому глубочайшую сущность духа, она в себе, т.е. потенциально, составляет всеобщую потребность»2. Гегель ясно осознал, что все богатство человеческого мира, все духовные ценности созданы в конечном счете лишь этой всеобщей потребностью, что именно познание является высшим назначением человека, и философия, как прямое выражение этой неукротимой воли к истине, «образует центр всей духовной культуры, всех наук и всякой истины»3.

Право на владение истиной у философии оспаривали и религиозное сознание, и искусство, и даже кое-что попроще, но все они стремились лишь владеть ею, как талером в кармане, а философия хотела одного – познать истину. Отличие философии от иных духовных образований состоит, наверное, в том, что философия есть вечный поиск истины, притом истины как таковой, абсолютной, есть неизбывное, мучительное беспокойство разума в нем самом, тогда как в других сферах происходит закрепление, выражение и, если позволительно так сказать, эксплуатация добытой истины. Дух во всех своих формообразованиях обнаруживает себя как активная, деятельная сила, и эта сила есть мощь самоосуществляющейся истины, которая и составляет единственную цель и предмет философии. Этот порыв к истине лежит в основании духовных феноменов, дает им жизнь и смысл и тем самым порождает их поражающее воображение многообразие. Это он выливается в неистовство художника, творящего свои шедевры, в созидающий гармонию экстаз, без которого остается лишь сухая, бессильная алгебра; это он возвышает трепещущую в лапах греха душу к Всевышнему, дает великую надежду на спасение, без которой недолго обезуметь в болоте беспросветного существования; это он вспыхивает молнией озарения, когда ученый в один какой-то миг совершает свое открытие и лишь потом без особого труда разворачивает свою догадку в теорию. Сознательное или бессознательное стремление к истине пронизывает собой все области духа, выступает внутренним, а нередко и внешним инициатором его движения и жизни, и поскольку философия есть наиболее глубокое выражение этого стремления, то в известном смысле именно она является душой, perpetuum mobile в мире духа.

Поскольку философия занимается истиной и только истиной, постольку для нее истина не может быть абстракцией или же чем-то простым и непосредственным. То, что непосредственно, не есть цель, ибо непосредственное есть погашение всякой цели или ее простое отсутствие. Философское познание живет глубинным убеждением, что истина представляет собой наиконкретнейшее, полноту всего сущего. Это убеждение, сознается оно или нет, лежит в основании философствования, образует его абсолютную предпосылку, так что весь дальнейший ход философской мысли есть не что иное, как развертывание первоначального убеждения, показывание воочию конкретности истины. Не зря, поэтому, говорят, что доказываем мы лишь то, что хотим доказать. Познание и воля внутренне связаны между собой, и требуется, чтобы эта связь, став фактом сознания, была постигнута в своей истине. И это надлежит понимать не так, что истина лишь субъективна, подчинена суетности чьих-то желаний и интересов, а так, что, несмотря на случайность содержания субъективных целей, через которые истина осуществляется, она проявляется как объективная, бесконечная форма, охватывающая собой все, даже ничтожное и неподлинное.

Есть крылатая фраза, что искусство вечно. Это, несомненно, правда, ибо искусство есть созерцание вечного в преходящем. Но более всего предикат вечности приложим к философии, так же, как и предикат бесконечности. Лишь о философии без оговорок можно утверждать, что она свою цель содержит в себе самой, что, углубляясь в изучение мира, она тем самым изучает лишь себя саму, что, отлетая мыслью в заоблачные выси, она продолжает оставаться у себя самой. Лишь философия в системе человеческого духа совершенно свободна, самодостаточна и бесконечна. Именно в философии, как учил еще Аристотель, «ум через сопричастность предмету мысли мыслит сам себя: он становится предметом мысли, соприкасаясь с ним и мысля его, так что ум и предмет его – одно и то же»4. Философское умозрение есть умное, интеллектуальное зрение, проникновение в сущность всякого бытия и, стало быть, в собственную, ментальную сущность. Эта самопроникнутость есть абсолютное знание как полное обладание собой и полное присутствие себя в себе самом.

Очевидно, во всяком случае, для непредвзятого взгляда, что такого состояния философия достигла в системе Гегеля, полностью определившись по форме как познание в понятиях, чисто мыслительное познание, и по содержанию как постижение идеи, т.е. истины как понятия в его абсолютном значении. Здесь содержание познания не выходит за пределы когнитивной, умопостигаемой формы, так как форма, взятая сама по себе, бесконечна и, значит, способна выразить любое содержание. Мысль, к чему бы она ни прикасалась, все превращает в себя саму и, таким образом, имеет дело лишь с самой собой, что является простейшим доказательством того, что ее природа беспредельна. Философия в лице Гегеля пришла к пониманию себя как деятельности абсолютной формы в человеческом познании, как проявления абсолютной истины в духовной сфере, так как лишь в философии имеет место полное совпадение субъекта и объекта деятельности. Философия, следовательно, обнаруживает, что цель ее – истина, идея, абсолютное понятие – есть она сама, ибо она есть понимание, постигающее себя как понятие. Философы и мудрецы всегда стремились к тому, чтобы объединить воедино понимаемое, понимающего и понятие. Так вот, сама философия во всех перипетиях своего исторического пути есть та стихия, где происходит соединение понимающего и понимаемого в понятии.

Некоторые склонны думать, что философия слишком много на себя берет, что она – гордыня зарвавшегося разума, которому недостает смирения перед высшим, превосходящим всякое разумение началом, перед самим божеством. Особенно непоколебимы в подобном воззрении на философию оцерковленные люди, не говоря уже о фанатиках веры. Что тут скажешь? Слава богу, давно миновали времена монополии церкви, а более всего – узколобых святош, на истину, и наша духовная свобода есть единственный гарант, позволяющий надеяться, что и нам, без всякого внешнего освящения, при помощи терпеливого, спокойного и честного размышления откроется прикровенное. Умиляет фальшивое смирение перед истиной, выказывающее гордыню более изощренного толка, чем та, что приписывается философии, поскольку занудные и часто довольно пространные речи о непостижимости божественной сущности являются всего лишь лукавым оправданием тому, чтобы и дальше коснеть в пошлости неистинной, без-божной жизни.

Отношения между религией и философией, известно, никогда не были простыми, но это недоразумение, как ни покажется странным, можно преодолеть лишь философски. Религия – это ощущение связи с божеством, упование, тихая молитва, слезы раскаяния, надежда, вера, любовь. Религия – неизреченность глубины божественной жизни, сама эта глубина. Но глубина, чтобы существовать для нас в своем качестве, должна быть показана нашему сознанию, узнана им, должна осмыслиться им, соотнестись со всем континуумом смыслового поля. Это дело мышления, и более конкретно – философии. Беспредметная глубина ничем не отличается от плоскости, то, что не может быть явлено, для человека попросту не существует. Чувства возгораются от осознания и осмысления факта, что источник бытия неиссякаем и потому достоин восхищения и благоговения перед угасающим ликом исходящих из него вещей. Религия есть переживание этой великой истины, вживание в нее, прикосновение дрожащего человеческого существа, ужаснувшегося своей конечности, к тому, в чем нет конца. Но одного прикосновения мало, его, пожалуй, ощущает и животное, когда чувствует на себе дыхание смерти, обнажающую перед ним в его последний час скоротечность его существования как ее, смерти, абсолютную власть. Человеку, если он рассчитывает на лучший удел, необходимо не только молиться и ждать смиренно снисхождения свыше, но и самому двигаться навстречу небу, воспарять умом в обитель истины, постигать ее в присущих ей определениях. Человек по понятию своему достоин жизни лишь потому, что он достоин истины, и в этом – разумное основание божественной любви к людям, а в боге разум и любовь неразделимы.

Религиозное по преимуществу сознание обвиняет философию в ее якобы чрезмерном возвеличивании рационального начала, заглушающего, а то и вовсе разрушающего бесконечное чувство любви к Господу. Но бог есть истина, мудрость мира, и только экзальтированный ум не может или не хочет видеть, что философия уже по своей этимологии есть любовь к мудрости, к истине, к богу. Только эта любовь – истинная, но, значит, она же и есть высшая мудрость, Разум с большой буквы, который подозрителен для тех, кто слишком любит свою любовь. Обратите внимание: мыслить свое мышление, знать свое знание, равно как и знать свою любовь, - а такова именно философия, - в этом нет ничего предосудительного, а, скорее, наоборот, такое состояние было бы для нас желанным. Но, с другой стороны, вслушайтесь: любить свою любовь. Каково звучит! Не здесь ли берет свое начало тот, порой жестокий, эгоизм любви, что легко превращает ее в ненависть к тем, кто сию любовь не разделяет? Я, как философ, опасаюсь всех этих любвепоклонников, так как знаю, во что выливается их «необъятная» любовь, когда встречает на своем пути преграду. Все религии клянутся в вернейшей любви к богу, но как они нетерпимы друг к другу! Эта конкуренция любвей и непрекращающаяся война между ними меня сильно удручает, и вот почему я считаю, что только на вершине мысли может человек примириться и с богом и с другим человеком, только философия, любовь к мудрости, облагораживает человека настолько, чтобы он своей любовью не попирал чью-либо свободу иметь свой собственный предмет любви. В этом безбрежном царстве мысли нам нечего делить, поскольку оно, в отличие от ограниченных владений нашего сердца, принадлежит нам лишь в той мере, в какой мы принадлежим ему.

Если полагают, что одной веры и религиозного экстаза достаточно для того, чтобы судить о философии и вообще о знании, то такой наивности можно только посочувствовать. Подобная религиозность не отдает себе отчета в том, что содержание всякого вероучения, его догматика создаются не без участия философской рефлексии и что оно, это содержание, является как бы запечатленной (или запечатанной?) философией внутри религиозного комплекса. Присутствие же религии в самой философии выражается единственно в любви и преданности истине, в полном забвении философствующим своей самости при погружении в процесс познания. Чистая религия не в состоянии сама себя оценить, не в этом ее задача. Для этого ей нужно привлечь философию, предназначение которой – быть всеобщим самосознанием, а значит, и самосознанием религии. Истинная философия не отрывается от религии, а воздает ей должное, поскольку знает ее как свой внутренний момент, как часть своей собственной сущности.

Закономерным следствием разлада между религией и философией является и ныне еще процветающая неспособность различать между философской и научной формой познания. Считают даже, что наука, а более определенно – точная наука, служит для философии ориентиром, идеалом, к которому последняя должна стремиться и с которым ей необходимо согласовывать свои реальные достижения. В каком плачевном положении сейчас находится «идеал», вы, наверное, знаете, как, впрочем, и многие другие «идеалы», постольку оставим этот милый сциентизм в наследство девятнадцатому веку.

Различие между философией и наукой – кардинального свойства. Первая, как я уже говорил, в широчайшем смысле есть самосознание духа, есть всякое самопознание духовных сфер, всякий выход их за свои сущностные границы. Вторая основана на принципе сознания и потому есть познание другого и никогда – себя. Философия есть постижение сознанием себя самого, но этот предмет, «я», - особый, он существует лишь как врата в бесконечность, поэтому философия как вообще самопостижение есть, - по крайней мере, потенциально, - бесконечное знание. Наука же, будучи познанием всего того, что не есть «я», тем самым диаметрально противоположна философии и являет собой род знания о конечном, есть чистое инознание. Наука рождается из завороженности разума конечным содержанием мира, его данностью, в то время как философия переступает через эту внешнюю наличность, совершает трансцензус, прорыв в бесконечное, она, по словам Н. Бердяева, «есть познавательный выход из мировой данности, прозрение, преодолевающее мировую необходимость»5. Коренная особенность научного мышления состоит в убеждении (которое, правда, в наше время сильно поколеблено), что его объекты обладают совершенно независимым от познающего субъекта бытием, так что конечной целью науки оказывается абсолютное вынесение человеческого сознания за скобки мира вещей. Эта деятельность по расщеплению единой реальности на взаимоисключающие субъективность и объективность, получив первенство в общественном миросозерцании, несет с собой смертельную опасность, если не охладить ее безумную мечту вытеснить из мира все человеческое. И пусть ученые играют на скрипках, горячо веруют в бога и заверяют, что ничто человеческое им не чуждо, но все они, тем не менее, повинуясь пению своих аналитико-логицистских сирен, ежедневно свежуют живую душу бытия, раздвигая пределы бездушности внутри нас самих. Из самой сущности науки вытекает, что она не знает человека и не любит его. Наука есть полная абстракция от человека, есть нечеловеческое, т.е. внедуховное, в человеке.

Происхождением своим наука обязана не беззаветному порыву к истине, как о том живописуют популярные книжечки, а весьма банальному желанию попользоваться полученным знанием, употребить истину себе во благо. Прагматизм науки общеизвестен, и у нее не могло не появиться любимого дитяти – техники, зажавшей всех нас в свои стальные клещи бездумного потребительства. Истина, как духовная реальность, по природе своей не может быть средством, она есть всеобщая цель. Поэтому, и только поэтому, истина может выступать также и в качестве средства для идущих к ней, но всегда – как исчезающий, ускользающий момент, как то, на чем нельзя задерживаться дольше мига. Так говорит философия – бескорыстное влечение к истине, чистая, пребывающая у себя теория, не требующая для себя ничего, кроме своего богосозерцания6.

Однако, не сочтите мою филиппику в адрес науки за свидетельство моей мизологии, что я будто бы хочу отмести науку напрочь с порога или, еще покруче, сплясать канкан на ее останках. Надо видеть логическую и историческую необходимость появления, развития и снятия, как непосредственной, научной формы познания. Наука – это главным образом аналитическая, рассудочная деятельность ума, выделившаяся в особую, специально организованную сферу. Вся совокупность научных положений, постулатов, выводов, дефиниций возникла аналитическим путем, посредством сведения конкретного содержания вещей к форме их абстрактного тождества. Основа подобного метода – разложение той или иной предлежащей познанию целостности на составные части, отношения, состояния, представление единого как некой множественности, конгломерата изолированных элементов. Природа и природное начало в человеке – идеальный объект для научного анализа, так как суть природного в том, что оно есть нечто составное. Рассудок применяет и синтетический метод для построения теорий из разрозренного опытного и логического материала, но здесь он терпит тем больше неудач, чем больше у него синтетические суждения преобладают над аналитическими. Любая наука в конце концов исчерпывает сама себя, столкнувшись с потерей изучаемой ею дискретности, неизбежно переходящей в неразличимую континуальность, и в результате научный гнозис упирается в порог, за которым определения рассудочного способа мышления уже не имеют силы. Вместе с тем наука произвела необходимую дифференциацию в массиве познавательных средств и способов, разграничив области положительного и спекулятивного знания, после чего была подготовлена почва для наступления эры органического, творческого, всепроникающего знания.

Философия может и должна служить путеводной звездой усилиям приблизиться к такому состоянию нашего постигающего сознания, когда бы это последнее перестало само себе возводить неприступные барьеры на пути к слиянию с сутью вещей. Порукой тому является метод философской медитации, диалектическое умозрение, как способ и умение отвлекаться от давления ограниченности опыта и извлекать таким образом из идеи бесконечное богатство заключенной в ней конкретики. Расхождение между анализом и синтезом, как это имеет место в научном подходе, в философском постижении теряет самостоятельное значение, поскольку достигается совмещение расчленения и сочленения моментов реальности, и философия, поэтому, есть аналитически порождаемый синтез. Не могу не вспомнить снова Гегеля и его бесподобное описание диалектического метода: «Философское мышление аналитично, поскольку оно лишь воспринимает свой предмет (идею), предоставляет ему свободу и как бы лишь наблюдает его движение и развитие. Философствование постольку совершенно пассивно. Но философское мышление точно так же синтетично и обнаруживает себя как деятельность самого понятия. Для этого необходимо усилие, нужно не давать воли собственным затеям и особенным мнениям, которые всегда тут как тут»7. Философию следует признать высшей творческой деятельностью, способностью созидать новое, не разрушая старое, преобразовывать мир, оставляя его нетронутым. Это чудо неизбывной новизны таится не где-то в недрах атомного ядра и не в просторах Вселенной, а в нас самих, и философия не только возникает из удивления, но и сама постоянно заставляет нас изумляться открываемой ею глубиной нашего духовного космоса.

Есть еще один важнейший вопрос, которого никак нельзя обойти стороной, когда речь заходит о философии. Он многих задевает, потому что в целом сводится к проблеме причастности каждого из нас философии и причастности философии нам. Это вопрос об отношении философии и жизни. Так принято его формулировать. Данная тема неохватна, поэтому выскажусь лишь в самом общем виде, как я ее рассматриваю.

Ближайшим образом жизнью правомерно назвать все то в человеке, что не есть философия. Но говорят же: искусство и жизнь, наука и жизнь и т.д., - и в этом случае под определение жизни подпадает также и философия. Не значит ли это, что жизнью является всегда все иное в нашем существе по отношению к тому, чтo мы в нем выделяем? Выделить для нас означает наделить смыслом, указать на смысл и, стало быть, знать смысл и о смысле. А что же жизнь? Жизнь, как можно видеть, служит тенью смысла или, если угодно, является периферией нашего зрения, когда мы созерцаем смысл, и даже тем, что вовсе находится у нас за спиной. Жизнь есть рассредоточенность, рассеянность нашего духа, та им самим создаваемая стихия, внутри которой он только и может проявить свою направленность, концентрированность, действенность. Дух постоянно перетекает из одного своего состояния, расслабленного, несобранного, в другое, - цельное, уплотненное в себе самом, и обратно. Постольку он в такой же степени имеет форму смысла, в какой обнаруживает себя как жизнь. Если дух по определению есть прежде всего смысл, причем смысл, знающий себя, то жизнь есть смысл, бытийствующий в инаковости и как инаковость, т.е., другими словами, есть только сущий, но не знающий себя смысл. Отсюда ясно, что жизнь как таковая, взятая в своей полнейшей отделенности от смысла, не только бессмысленна и абсурдна, но просто невозможна, потому что она есть не что иное, как жизнь смысла. Нет, я думаю, необходимости подробно объяснять, что философия, будучи самососредоточием смысла, уже этой своей напряженностью и направленностью на истину создает вокруг себя мощное силовое поле, духовную среду, которая и есть то, что обычно называют жизнью. Таким образом, жизнь – это степень наполненности человеческого существования смыслом, истиной, доля нашей причастности абсолютному бытию.

Понимание между философией и жизнью во все времена было скорее исключением, чем правилом, и вражда обычно исходила от лица апологетов жизни. Когда философию поносят за «отрыв от жизни» и «пустопорожнюю болтовню» так называемые «простые люди», вросшие в землю и не отрывающие глаз от земли, тут все понятно: ветхий Адам имеет свое право потолковать о разных материях. Но посмотрите, как ополчилась на философию образованная публика во главе с именитыми философами начиная со средины прошлого века! Жизнь – самое прекрасное, сапоги выше Шекспира, мысль убивает душу! Раньше честь и достоинство ценились дороже жизни, теперь жизнь сама по себе – самая высшая ценность. Жизнь вошла в свои права и показала, чтo она такое помимо смысла и помимо философии. Массы хлынули на подмостки истории, жизнь оттеснила мысль и прошлась чугунным катком по жизням, душам и хрупким творениям культуры былых эпох. Воспеваемая поэтами и мистиками органика жизни, получив вольную волю, обернулась кромешным адом механически урезанного, скурпулезно регламентированного общественного бытия – в одной части света и скучным раем машинизированных удовольствий – в другой. Нет ничего ужаснее жизни, восставшей против смысла, захотевшей стать смыслом себе самой. Такая жизнь несет смерть, а точнее, есть смерть, прикинувшаяся жизнью. Макс Вебер, немецкий философ, размышляя о причинах европейской духовной катастрофы, обнажившейся до предела в результате первой мировой войны, писал, что «жизнь, основанная на самой себе и понимаемая из нее самой, знает только вечную борьбу богов»8.

Теперь мы, кажется, прошли через полосу неразумия жизни, и все то, что не есть философия, начинает, не без изумления, конечно, находить ее в своих собственных недрах. Теомахия, война богов и идолов, постепенно уходит в прошлое, тьма рассеивается, жизнь просветляется, хотя вокруг виднеются одни развалины. Быть может, не за горами то время, когда смысл «проклюнется» в самом центре нашего бытия и жизнь станет философской, а философия – жизненной. Это сущностное и сущее, внутреннее и внешнее, никогда не уничтожимое единство философии и жизни я называю диасофией, мудростью, пронизывающей жизнь, проникающей в ее хаотические глубины и вместе с тем вбирающей жизнь в себя, приравнивающей ее себе. Диасофия – это мысль, достигшая бытия, сущая мысль, и бытие, ставшее мыслью. Диасофия – это интеллектуальное созерцание, слово, вылившееся в дело, и практическое действие, свернувшееся в теорию. Когда философия, вобрав в себя весь многоголосый и многоликий мир человеческого духа, растворяется в этом мире и действует как его собственное сознание и разумение, тогда с полным правом можно утверждать, что перед нами философия, достигшая своей цели, или, иначе, диасофия. Диасофия объединяет Логос и Софию, диалектику и метафизику, понятие и реальность, она есть философия как всеобщая стихия человеческого духа, сам дух, возвращающийся и возвратившийся к себе из своего отчуждения.

Сегодня на все лады расхваливается русская, действительно великая философия, причем без серьезного и критического ее изучения и усвоения. Но лишь заслышат что-нибудь о немецкой классической философии, тут же морщат лоб и язвят по поводу «трех источников». Ну, ладно, Маркс с Лениным карабкались на плечи гигантов. Но у меня вопрос: какого же роста те, кому пигмеи заслонили титанов? Впрочем, ничего удивительного: прозрение – это все-таки процесс, и вначале возвращающееся зрение лучше различает то, что ближе.

Русская религиозно окрашенная софиология не уставала подчеркивать свою оппозиционность чрезмерной, как ей казалось, отвлеченности германского идеализма, его рационалистической сухости и панлогической односторонности. Русскому мыслителю, желавшему вернуть мышлению теплоту религиозного чувства, при чтении строгих фолиантов по немецкой философии постоянно мерещилось шипение «змеи абсолютной диалектики», своим немигающим взглядом замораживающей метущуюся в поисках бога душу. Правда, логико-категориальную выучку он получал из тех же фолиантов и употреблял ее весьма успешно для построения своих теоретических конструкций, а также, заметьте, для критики, но менее успешной, «абсолютной диалектики». Софиологам была не по нраву логическая холодность чистой мысли, они обвиняли Гегеля, объявившего об универсальности и абсолютной независимости логического начала и построенной на нем философии, в люциферианской гордости9, между тем как отвергали они притязания мыслящего разума при помощи самого же разума и все тех же логических аргументов. Еще в Древней Греции знали, что мысль как таковая, как всеобщее, не может быть опрокинута отдельной, ограниченной мыслью, и некоторые, как Диоген, к примеру, пытались протестовать против этого сугубо практически – простым хождением взад-вперед. В XIX в. опять стали возвращаться к своеобразному кинизму. Маркс заявил, что теорию можно опровергнуть только практикой (спрашивается: чего же стоит такая теория?), Шопенгауэр возвысил волю над представлением, Гартман – бессознательное над сознанием, Ницше – жизнь над познанием, Фрейд – половое влечение над культурой, Ленин – пролетарскую массу над мыслящим классом, экзистенциалисты – существование над cogito10. Русская философия, не выбиваясь в основном из русла этой общеевропейской тенденции, но воплощая ее с неповторимым своеобразием, с не меньшим отвращением бежала рефлексии, страстно воевала с ней, мечтая приобщиться к «целостной жизни духа» (Бердяев), и – рефлектировала из тома в том о «сверхлогическом единстве жизни» (Булгаков).

Чем объяснить это досадное неприятие разумом себя самого, его отношение к себе как к частичной, только дискурсивной деятельности? По всей очевидности, после того как разум в лоне гегелевской системы пришел к себе как абсолютной идее, нашел в себе свою действительную суть – чистое мышление, понятие, – ему требовалось еще, с одной стороны, развить свою инобытийную ипостась, свою алогическую оболочку путем выделения ее в качестве самостоятельно существующей формы, и, с другой стороны, потерять себя ней, снять свою внешность и принудительность по отношению к ней, созреть в глубине ее существа как ее собственная принадлежность. Такова истинная природа разума и его бесконечной свободы. Наши философы, как и западные, борясь против засилия, по их мнению, интеллектуализма в духовной жизни, на самом деле только взращивали его как в себе самих, так и в культурной атмосфере своего времени. Находимые у них блестящий стиль, легкое, непринужденно льющееся изложение, тонкость рассуждений, обилие ассоциаций, широта охвата, объемность и нередко виртуозность мысли свидетельствуют о том, что формировался конкретный, реально воплощенный, стремящийся сомкнуть свои крайности философский разум, иначе говоря, диасофия, и ему недоставало, может быть, лишь самой малости – осознать себя в этом качестве, увидеть себя и в себе то, что воспринималось как продолжающее оставаться внешним и потому – условным, неистинным. Невеста-София, как и положено, играла до конца свою роль неприступной и строгой барышни, но участь ее была решена на небесах, и Логос-жених повел ее под венец...

В заключение хочу еще раз вернуть вас к началу моего доклада, к моим словам о высокой миссии философии. Философией, бывает, пренебрегают на том основании, что она, дескать, не дает конкретной, осязаемой пользы, есть нечто излишнее и непрактичное. И, надо признать, подобная точка зрения в чем-то права. Бесполезность философии – ее существенная черта, она действительно есть некий избыток и роскошь духа, щедрость и расточительность умственных сил. Философия происходит от свободы, сама существует как наша свобода и по этой причине не допускает утилитарного к себе отношения. Amor intellectualis Dei11 – главный образующий принцип философии. В отличие от коллективизма религии, философия возникает из строго индивидуального приобщения к истине, к богу, превращая таким образом человеческого индивидуума в личность. Философия аристократична по своей сути, она призывает к себе лучших людей, вернее, лучшее в людях. Ее аристократизм – высшей пробы, но философия не заносчива, она благородна. Философии чужды тщеславие и себялюбие. Власть, которую философия имеет над миром и людьми, превыше земного могущества, и цари, случалось, завидовали философам, но философы никогда не завидовали царям.

Сейчас все говорят, а философия молчит. Пусть говорят. Философия не любит болтать, она больше любит слушать. И вслушиваться. Когда устанут от разговоров, тогда скажет свое слово философия. Сова Минервы вылетает в сумерки.


ПРИМЕЧАНИЯ
1 Соловьев В.С. Собр. соч. в 10-ти томах. 2-е изд., б/д. Т. 10, с. 301.
2 Гегель. Энциклопедия философских наук, т. 1. М., 1975, с. 81.
3 Там же, с. 80.
4 Аристотель. Собр. соч. в 4-х томах. М., 1976, т. 1, с. 310.
5 Бердяев Н.А. Смысл творчества. М., 1989, с. 268.
6 «Богосозерцание» – так можно буквально перевести с древнегреческого слово theoria.
7 Гегель. Энциклопедия философских наук, т. 1. М., 1975, с. 421–422.
8 Вебер М. Наука как призвание и профессия. В сб. «Судьба искусства и культуры в западноевропейской мысли XX в.». М., ИНИОН АН СССР, 1979, с. 263.
9 См. Булгаков. Философия хозяйства. М., «Путь», 1912, с. 9.
10 Cogito (лат.) – мыслю, постигаю. В знаменитой формуле Декарта «Cogito ergo sum» («Мыслю, следовательно, существую») мышление по сути определяется как тот способ, посредством которого вообще возможно и налично человеческое существование.
11 Amor intellectualis Dei (лат.) – интеллектуальная любовь к Богу.

© В.И. Ковалев