Диасофия как она есть
Главная  Диасофия как она есть  Ковалев
Гнозис Лосева и путь к метазнанию

Статья была написана в 1994 году. Опубликована в альманахе «Вопросы классической филологии», вып. XI. М., 1996.
Конец столетия все пристальнее всматривается в свое начало, усиливается тоска по истокам – ближним и дальним – на пересохших руслах некогда бурных потоков духа. Алексей Лосев, создавший в начале века философскую систему на уровне общемировых образцов, пополнил сокровищницу тайн, оставленных нам гениями. О Лосеве сегодня много разговоров, его переиздают, публикуют кое-что из его архива, припоминают, кто был к нему вхож, беседы с ним и печатают их. Множатся аналитические статьи об особенностях творчества и личности философа. Казалось бы, что еще пожелать, как воздать по заслугам выдающемуся подвижнику русской мысли?

Между тем уже и на первый взгляд нетрудно заметить печать усталости на всей этой обычной для последних лет шумихи вокруг очередного имени, вырванного из лап былого беспамятства и непонимания. Оседает архивная пыль, поднятая первичным интересом ко всему ранее запретному и неизвестному, тускнеет лоск банальных изысков ученой братии, привычно подгоняющей все непонятное к своим затертым схемам, и вдруг приходит осознание, что загадка осталась неразгаданной, потому что мы не вошли внутрь ее, а лишь проплясали ритуальный танец вокруг нее. Всякая тайна раскрывает себя, лишь будучи продолженной за пределы своей первоначальной данности. Суть лосевского учения, как, впрочем, и любого другого, можно понять, только продолжив его. Кто может о себе сказать, что он конкретно и осознанно развивает философию Лосева, его познаавательный метод дальше, к тем горизонтам, потенцию которых они в себе содержали? Интерпретаторы никогда не прочерчивали основных смелых контурных линий, определяющих свершившиеся духовные акты истории, но занимались необходимым ретушированием мелких незначительных деталей. Лосев – это не отвлеченная, навевающая скуку для штудирующих ее историко-философская проблема, не удаленный от нас во времени факт нашей истории, а мощнейшая по своей энергетике смысловая капсула, распечатывание которой составляет, в свою очередь, один из основополагающих смыслов нашего теперешнего бытия.

Поставлю вопрос еще жестче. Именно непонимание экзистенциальной значимости философии, вообще знания последних оснований человеческого существования, нашего эволюционного предназначения приводит в современных условиях к закисанию и угасанию творческой и познавательной деятельности, к потере движущих импульсов и ориентиров, к прогрессирующему упадку социальной, духовной, умственной жизни. Самой логикой исторического развития мы оказались вынесены к тому, что ни один вопрос сегодня не имеет решения сам по себе, в изолированности от всех остальных, познание и жизнь фактически утратили присущие им свойства абстракций, слившись в некий единый комплекс знания и бытия. Частное теперь имеет всеобщее значение, а общее индивидуализируется, становится внутренним содержанием личностного познания. Личность как фактуально выраженный мировой смысл обнаружила себя не только итогом исторического процесса, но вместе с тем и венцом космической эволюции. Истина, известно, проявляется в конце, в завершении, поэтому само собой ясно, что личность и есть то субстанциальное острие, на котором покоятся всякая внешняя реальность, природа, мир как таковой.

Но личность представляет собой определенное качественное сгущение некоторой универсальной стихии, чьи внутренние дифференциации образуют основу различий вещей и отношений. Эту порождающую и оформляющую мировое бытие стихию, некий идеальный поток, чистое движение философы Древней Эллады называли Логосом, немецкие идеалисты – Wissen, Знанием, Евангелие – Словом Божьим, богословы-мистики – lumen supranaturale, сверхъестественным светом. Алексей Лосев называл этот свет именем, или энергией сущности (еще словом, выражением), и создал диалектически проработанную философскую науку об имени. «Имя, слово вещи, – говорил он, – есть разумеваемая вещь, в разуме явленная вещь, вещь как разум и понятие, как сознание и, следовательно, – разум, понятие и сознание как вещь»1. Иными словами, в имени, в являемой себя сущности, идее, абсолюте сокрыт корень всякой реальности, вещности, предметности, точно так же, как в последних он получает возможность прорастать и отображаться. Имя, оно же знание как осуществляющее себя, есть единая и единственная реальность, разделение которой на «сознание» и «бытие» условно и текуче. Все философские системы, когда-либо построяемые, сознательно или безотчетно исходили из принципа тождества идеального и реального, знания и бытия, и только в германском идеализме (наиболее полно – у Гегеля) он достиг своего адекватного осмысления и выражения. Лосев особо подчеркивал, что диалектика тем и отличается от множества метафизических построений, зацикленных на противоположности «сознания» и «бытия», что она принципиально совмещает в имени эти две крайности, которые «не влияют друг на друга, но... изначально тождественны»2. Только онтологическое понимание знания, знания, имеющего статус имени, как энергийного, созидающего истечения мировой сущности вовне себя, дает простую возможность прервать абстрактно-гносеологический сон господствующей и поныне сциентической идеологии, трактующей знание в сугубо субъективистических категориях. Каковы же положения философии знания-имени?

Сначала обратимся к классике, к тому философски неопровержимому обоснованию природы знания, которое мы находим у корифеев немецкой диалектики.

Кант произвел свою знаменитую «критическую революцию» тем, что впервые в истории мысли фундированно и всесторонне показал трансцендентальный характер знания, его изначальную автономность, универсальность и независимость по отношению к области чувственного опыта. Никакое знание не сводимо в своих глубинных основаниях к эмпирическим, извне поступающим данным, в нем никогда нет возможности устранить присущий ему момент a priori. Фихте идет дальше и заявляет, что знание по сути есть проявление Единого, абсолюта в отношении к многообразию, множественности, есть единственный способ для него быть вне себя самого, присутствовать во многом, во всем. Знание, по Фихте, есть в себе и для себя бытие, полная самооткрытость, обитание в себе и всецелое распоряжение собой. Знание безусловно, безначально и беспредельно, и потому-то во всех своих видоизменениях всегда имеет дело только с самим собой, никогда не подвергается окончательному отрицанию. Взятое со стороны формы, знание выступает как свобода, яйность, самоприсутствие, и оно же как содержание есть истина, полное соответствие явления и сущности.

Правда, фихтевская философия, как и кантовская, рассматривает знание еще как нечто обособленное, в себе сосредоточенное, короче, как субъект, Я, которому противостоит нерасчлененный, неведомый, потусторонний объект, вещь-в-себе, не-Я. Знание оказывается, таким образом, ограниченным извне непросветленным, не-знаемым бытием, не содержит его в себе и не проникает внутрь его, так что его «свобода», «истина» и «объективность» всего лишь теоретичны (в дурном смысле), не имеют практического воплощения, суть чистая возможность, не достигающая действительности. Лосев, кстати, яростно выступал против такого абстрактного гносеологизма, оказавшего роковое влияние на европейское научно-философское мировоззрение, он считал интеллигенцию, субъективность, самосознание лишь моментом имени, которое столь же алогично, объективно, бессознательно, есть не только знание, но и бытие.

Фихтевский субъективизм, далее, пытается преодолеть философия Шеллинга, признававшая относительной, исчезающей в пределе противоположность между Я и не-Я, субъектом и объектом, отстаивавшая взгляд на знание как на абсолютное тождество в-себе-бытия и для-себя-бытия. Для Шеллинга (главным образом в первый период его творчества) есть единственная реальность – знание, разум, который разделяется в себе на интеллигенцию, самосознание, чистую деятельность и природу, бессознательное начало, продукт собственной активности. Нет никакой возможности совершенно сепарировать, оторвать друг от друга эти аспекты единой сущности, знания, они суть акт и потенция, осуществление и результат, взаимно обусловливающие друг друга и содержащиеся каждый в другом. Всякое бытие, определенность – лишь замороженная, фиксированная деятельность, промежуточный продукт бесконечного созидания мировой сущностью себя самое. И наоборот, творчество, как таковое, мыслимо и возможно лишь как продуктивное, концентрирующее себя в своих результатах, в своих произведениях. Это был высочайший взлет философского идеализма, прорвавшегося за тесные рамки человеческой субъективности, в коих его удерживало кантианство, и узревшего, что глубочайшим истоком мира является свобода, что она есть подлинная бесконечность и объективность и по своей истине тождественна сознанию, духу, разуму, в конечном счете – знанию.

Однако Шеллинг еще не мог философски, диалектико-логически осмыслить знание как единство созерцания и рефлексии, остановившись на точке зрения интеллектуальной интуиции, эстетического усмотрения истины. Вслед за Шеллингом выступает Гегель, создатель величественной системы абсолютного идеализма, вершинной философии, увенчавшей восхождение человеческого ума к подлинно разумному, ментальному (а не просто рационалистическому, согласно закоренелому предрассудку) познанию. Гегель легко и решительно разбивает непрочный сосуд наивных предубеждений против мышления, находя последнее единственно адекватным, истинным способом достижения знания. По Гегелю, мышление есть знание, всеобщее как деятельность, самодвижение, самопорождение, которое, взятое в единстве своих моментов, есть то же самое, что созерцание. Мышление как продукт, как объективное есть идея, понятие, мысль, и оно же как продуктивная способность, деятельное, субъективное начало – мыслящее существо, Я, сознание. Только мышление имеет себя своим собственным предметом, мыслит самого себя, то есть полностью смыкается с собой, пронизывает себя самим собой. По отношению к чувствам, созерцаниям, представлениям мышление выступает как форма, и лишь для себя самого оно является также и содержанием. Это значит, что мышление существует и может быть развернуто только для себя, а не для чувства и пр., оно целиком совмещает в себе форму и содержание, то есть является абсолютной формой, формирующим источником всякой определенности.

Гегель не декларирует, но развернуто показывает внутреннюю жизнь мышления, бросает обстоятельный взгляд на истину в ее собственной области – на сферу диалектической логики, понятие, где знание свободно, бесконечно, существует в себе и для себя. Именно здесь, в пределах чистого мышления, которое есть «само себя определяющее и само себя реализующее движение»3, заключен собственный смысл абсолютного, царство абсолютного смысла, безграничная глубина всякого бытия. Бытие вне понятия невозможно и невыразимо, его определенность в том, что оно является степенью выражения понятия, знания как такового, есть внутренний предел содержательности последнего. Бытийствовать – значит определяться, наполняться смыслом, понятием. Мыслить – значит определять, привносить смысл, сотворять бытие. Бытие есть оконечненное понятие, беспредельность, поставившая себе предел, и это противоречие, будучи сокровеннейшей сутью абсолютного, лежит в основании алогичности, неразумности бытия, его бессущностности, меональности, по терминологии Лосева. Понятие, сущность выражает себя через бытие, но, выражаясь, в то же время и утрачивает себя в этой форме, оставляет ее как отчужденную от себя. Гегелевское понятие (идея, сущность, знание) есть абсолютная диалектика, составляющая субстанциальную основу мира, есть такое нисхождение сущности в существование, которое совершенно совпадает с возвращением ее в себя, к себе как абсолютному знанию, самосознанию, Личности.

Гегель, понятийно очертив область абсолютного знания, сферу абсолютной идеи, вычленив безусловное средоточие, центр, к которому все вещи находятся в определенном отношении, выполнил кардинальную, чисто философскую задачу, дал метод разумному познанию, сделал его действенным, предметным. После Гегеля магистральный путь познания развернулся на 180 градусов – от установленного центра к периферии, от актуализованной всеобщей системы знания к более частным, особенным ее модификациям. Постгегелевская философия могла заниматься продуктивно не умозрительными вопросами, а смыслами, феноменологией, а не диалектикой, сознанием, а не знанием. Понятие смысла отличается от строгих категорий гегелевской логики, потому смысл – это момент взаимоперехода, встречи знания и бытия, разумного и иррационального как дистанцированных друг от друга, свободно пребывающих сфер, есть некая мера соотношения идеи, сущности и меона, иного. Каждый предмет обладает смыслом, т.е. он может бытъ помыслен, охвачен мыслью, всеобщим, выявлен в своей причастности к абсолютному бытию, идее.

Первоначально движение к множеству смыслов было неосознанной тенденцией, носило импульсивный, беспорядочный характер, в науке и философии XIX века преобладал дремучий феноменологический эмпиризм (в философской науке – раскритикованный позже Э. Гуссерлем психологизм). Смыслы находились опытным путем, на них натыкались как на случайные россыпи без понимания их единой, внутренней связи, т.е. все той же идеи. Взгляд основательно переместился с сущности на существование, с метафизической реальности на реальность физическую, с ноумена на феномен. Об идее, диалектике, Гегеле не хотели ничего и слышать, на место мышления пришло описание, спекуляция все более вытеснялась дескрипцией и интроспекцией. Так называемое «положительное», т.е. положенное, основанное на фактах и наблюдении, знание стало знаменем, всепоглощающей целью той эпохи, теоретическое естествознание считалось идеалом познания, а спекулятивное системосозидание, потерявшее во многом смысл после гегелевского синтеза (глубже и шире которого уже нельзя было пойти философским образом), шаг за шагом оттеснялось на задний план исследовательских интересов, круг традиционных метафизических вопросов постепенно размывался, утрачивал свою определенность, а значит – объективные характеристики, и в результате философия неуклонно погружалась в вязкую, обволакивающую среду субъективного духа, совершала томительный, затяжной прыжок с высоты однажды достигнутого божественного самосознания в пучину человеческого сознания. Это отрицательная сторона дела: философия, чистое, сущностное знание растворялось в гуще феноменов, интенций сознания, свет разума, истекая, угасал в темнеющей толще либидозных напластований человеческого эго. Но, с другой стороны, расходование энергии разума имело и положительные последствия: происходил лавинообразный процесс появления смыслов, сознание обнаруживало себя как стремительно расширяющееся многообразие отношений к абсолютному знанию, идее, утверждалось в качестве внутренне наполненного, содержательного носителя высшей сущности. Феноменологическое знание как созерцание смыслов (эйдосов) и связанный с ним эйдетический метод в первой половине XX в. заняли господствующие позиции в развитии познания. Вместе с тем разрыв феноменологии с диалектикой, интеллектуального созерцания с понятийным постижением, углубляясь, приводил к тому, что быстро иссякали конструктивные возможности эйдетики, ее ответвления (экзистенциализм, структурализм, лингвистическая философия т.д.) сосуществовали без всякой связи между собой, замыкались каждое в себе и вскоре, попав в полное подчинение к выражаемым им ограниченным смыслам, деградировали.

Алексей Лосев принимал и эффективно использовал все достижения феноменологии, но вместе с тем он направился, вопреки общему увлекающему духовно-ментальному течению своего времени, вглубь выявленных смыслов, к их идеальному единству, сделал попытку уравновешивания, совмещения логики и эйдетики, гносеологии и онтологии. Философия имени как абсолютного знания, выражающего себя в конечных формах, стала знаменательным осуществлением дерзновенного замысла философа.

Главной, можно сказать, философско-жизненной задачей Лосева, решаемой им с завидным упорством в каждом моменте его творчества, было воспроизведение, конструирование в мысли реального единства эйдоса и логоса, интуиции и дискурсии, сознания и знания. «Интуиция, иррациональное, внутренний символ и миф и, с другой стороны, рационализация, систематика, диалектика – вот между какими пределами движется философия Лосева»4, – очень точно подмечает Валентина Лосева, жена и соратник мыслителя. Лосев выдвигает и обстоятельно обосновывает категорию имени как идеально-реального средостения сущности и ее явления, доказывает, как и почему знание и сознание, разумное и алогическое достигают в имени абсолютного взаимообращения. Сущность, идея, именуя вещи, т.е. выхватывая их из сплошности своего в-себе-бытия, делает их все более прозрачными, начинает светиться в них, превращая их таким образом в символы, в высшую степень одухотворения плоти. Воплощение же абсолюта в символе сопровождается и, более того, причиняется тем, что сущность ищет своего выражения и находит его предельно напряженно в форме мифа. Лосев, глубочайший знаток античной истории и культуры, отвергает поверхностный взгляд на миф как на произвольный вымысел, беспочвенную фантазию, выдвигает тезис о том, что миф есть «выражение наиболее цельное и формулировка наиболее разносторонняя – того мира, который открывается людям и культуре, исповедующим ту или иную мифологию»5. Миф – это жизненность, бытийность идеи, сущности, полное ее осуществление в плане явленном, налично данном и, следовательно, есть полностью развернутое имя, знание во всем богатстве своей конкретности. Сущность в себе, в сфере логической идеи живет как чистое мышление, как абсолютная диалектика; вовне себя, в явлении она – миф, выраженное знание. По Лосеву, есть одна жизнь – внутренняя и внешняя – мысль и миф. В диалектике жизнь мыслится, в мифе мысль живет. Миф – питательная среда мысли, поэтому любое мышление, всякая диалектическая система корнями своими уходит в подземные пласты мифа, «всегда имеет под собой определенную мифологию»6.

Но миф не абстракция, не логическая категория, «но жизненная ощущаемая и творимая вещественная реальность»7, которая есть «символически осуществленная интеллигенция»8, или, иначе, личность, утверждает Лосев. Человек, личность со стороны своей конкретно-исторической действительности всецело есть миф, выявленная в слове, имени жизнь смысла, мировой сущности. В личности абсолютно соединены жизнь (в форме мифа) и мысль (как самосознание, интеллигенция), поэтому определения субъективности и объективности в одинаковой степени принадлежат указанным атрибутам личности. Стало быть, имя, знание в своей полнейшей осуществленности есть личность, которая телесно, налично присутствует в истории, живет, действует, умирает, чем и творит последнюю. История – это история личностей, которые суть содержание ее. Знание сосредоточено в личности, в ней оно окончательно реализованное имя, постольку истинное знание – знание личностное, нашедшее в личности точку воссоединения с самим собой, опору для снятия противоречий. Знание, тождественное личности, окрашенное ее особенностями, открывающееся в личном опыте, но сохраняющее при этом свою универсальность, Лосев называет гнозисом, или просто ведением.

Гнозис, можно легко убедиться, является заветной целью всех интеллектуальных и душевных усилий Алексея Лосева. Философ видит в нем высшую форму знания, которое через укорененность в личном бытии, посредством мифа абсолютно жизненно, есть вера. Лосев гововорит о гнозисе: «...синтезом является ведение, равноправно вмещающее в себе и веру и знание и не способное осуществиться ни без веры, ни без знания. Это – простейший и притом чисто логический, совершенно не вероучительный синтез. Но признать его, понять и утвердить можно только при соответствующем мифологическом, т.е. чисто жизненном, опыте. Я называю эту мифологию абсолютной, она – всегда ведение, г н о з и с. Фидеизм же и рационализм есть виды относительной мифологии. ...Абсолютная мифология гностична, она есть г н о с т и ц и з м (конечно, в общем, а не в специальном смысле христианских сект II – III вв.)»9. Лосев также упоминает о внутреннем многообразии гнозиса, о его разновидностях (есть гнозис пророческий, молитвенный, интеллектуальный и пр.), которые, по-видимому, являются основой для типологии личностей. Всякая личность так или иначе есть гнозис, некоторое единство веры и знания, мифологии и рефлексии, но каждая такова своим, особым образом, чаще с перекосом в ту или иную сторону.

Важно, опираясь на лосевское понимание гнозиса, обратить внимание на различие и даже противоположность научного и философского знания. Научное знание кичится своей хваленой «объективностью» и «достоверностью», третируя мифологию и веру, но сколь бывают смехотворны, наивны, безжизненны ее очередные «описания» мироздания, так бесподобно осмеянные гностиком – в указанном смысле – Лосевым в его великолепной «Диалектике мифа». Наука, особенно естествознание, возникли из стремления отделить объективное от субъективного, отсеять результат от деятельности, представить истину, знание как информацию, набор структур и закономерностей. Все кончилось тем, что пришлось признать, через силу, нехотя, неустранимость субъекта, наблюдателя из объективной картины, конструируемой наукой, а в космологии ведущим объяснительным принципом стал антропный, по сути телеологический принцип, позволяющий дать вразумительный ответ на вопрос, почему законы Вселенной имеют именно такие, а не другие параметры. Да и не было никогда стерильной науки, безотносительной к тому или иному уровню сознания, не привязанной к конкретным личностям, сообществам, школам, воззрениям, а была ньютоновская механика, эйнштейновская физика, принцип дополнительности Бора, таблица Менделеева, дарвинизм и т.д.

Философия, в отличие от науки, по своему понятию есть живой развивающийся гнозис, личностное знание, имеющее своей целью гармонизировать субъект-объектную позицию в сознании философствующего. Если наука, являясь познанием всего того, что не есть Я, представляет собой род знания о конечном, инобытийном, меональном, то философия в своей сердцевине есть самосознание духа, чистое, бесконечное знание. Наука, отвергая веру, с одной стороны, имеет своим продуктом лишь формальное, феноменальное знание, а с другой –неосознанно и потому безнадежно трепыхается в тенетах примитивной рационалистической веры, проистекающей из догм обыденного, приземленного сознания. В философии вера полностью переходит в знание, сливается с ним, и это тождество, взятое со стороны содержания, есть сама сущность, чистая истина, понятие и, взятое в качестве формы, есть самость, свобода, личность как таковая. Знание находит в философии свою родную стихию, где раскрывается, «что это знание есть чистое для-себя-бытие самосознания; оно есть Я, это и никакое иное Я и оно столь же непосредственно опосредовано или есть снятое всеобщее Я»10. Философия и абсолютное знание по сути одно и то же, поскольку только в философской сфере реализуются в полной мере единство и взаимопроникнутость сознания и самосознания, субъективности и объективности, интеллигенции и мифа. Только в философском познании личность философствующего получает свободу от содержания постигаемого (чего нет даже в религии откровения), так как, обращаясь к движению содержания, находит его (движение) ничем не отличным от себя самой, своего проникновения внутрь исследуемого предмета. Философия – чистое самопознание личности, которое единственно ее созидает и является ее подлинной жизнью. Философия, гнозис, личность в общем смысле суть тождественные понятия.

Гнозис Лосева (его философия, его личность) при всех своих индивидуально-неповторимых чертах насквозь универсален, несет в себе очевидные признаки абсолютного знания, отлившего себе еще одну бесценную человеческую форму. Из подобных перлов, нанизываемых на единую нить, слагается путь знания к самому себе, а человека – к метазнанию. Каждый настоящий мыслитель реально достигает метазнания, но пока длится история, пока общий путь не пройден, он, достигший вершины, говорит о ней, а смысл его речей едва ли до конца понятен тем, кто не испытал его блаженства и его свободы, дарованных созерцанием истины. Одиночество и непонимание – постоянный удел философов, но, может, в этом также состоит их счастье?

Теперь, в настоящее время, состояние познания таково, что все области знания находятся в лоне реализованного, сущего, а не только должного, единства, и требуется лишь осознать последнее, сделать его предметом сознания. Объективно метазнание достигнуто в истории, остается лишь совершить это еще и субъективно. Данное обстоятельство открывает собой постисторическую эпоху, время завершения исторического процесса. Кто воспротивится такой мысли, пусть прочтет пассаж из лосевской «Диалектики мифа» о сущности времени, о том, как сочетаются безграничное становление и его граница, и что время диалектически порождает изнутри себя свой предел.

В XX веке усиливалась тенденция к слиянию и взаимодействию всех сфер и видов знания при одновременном сохранении их раздельности. Всякое частное знание погружается в некую всеобщность, которую я называю диасофией, т.е. философией, ставшей внутренним духом, душой любого конкретного познания. Этот процесс не происходит под воздействием каких-то внешних причин, а является следствием собственной диалектики каждого отдельного знания. Снимается непосредственный характер всякого знания, все знания существуют в единстве, одно через другое и каждое через всех. Этот круговорот знания, высшая степень целостности его есть то, что можно назвать диасферой, осуществленным метазнанием.

Примечательным фактом диасферы является смыкание мифов, проявившихся в истории, и современных научных достижений, удивительное совпадение бессознательного, приходящего из архитипических недр знания и знания отрефлектированного, самообоснованного. Миф, по новейшим представлениям, есть космическая память, которую необходимо соединить с интеллектом, дабы человеческое познание обрело свою абсолютную ось. Мировая память – это эволюционный процесс, история мира, время как таковое, взятые в совокупности выявленных в них инвариантов. Раньше интеллект был инвариантом эволюции, теперь эволюция становится инвариантом интеллекта. Мы стоим на пороге перехода истории в состояние трансформации, когда волна изменений, называемая эволюцией, перейдет с уровня поверхности мира в его глубину, в тайники личностного сознания, которое вместе со своим инобытием, как о том говорил Алексей Лосев, «синтезируется в некое вечное обстояние, где будет вечное сплошное становление и вечная сплошная неподвижность и нерушимость»11. Готовы ли мы пойти навстречу открывающейся собственной глубине?


ПРИМЕЧАНИЯ
1 А.Ф.Лосев. Философия имени. М., 1990, с.59.
2 Там же.
3 Г.В.Ф. Гегель. Наука логики. т.З. М., 1972, с.290.
4 В.М. Лосева. Предисловие к книге А.Ф. Лосева «Диалектические основы математики». // Жур. «Начала», 1993, № 2, с. 122-123.
5 А.Ф.Лосев. Философия имени, с. 195.
6 А.Ф. Лосев. Диалектика мифа. //Сб. «Философия, мифология, культура». М, 1991, с.173.
7 Там же, с. 73.
8 Там же, с. 74.
9 Там же, с. 175.
10 Г.В.Ф. Гегель. Феноменология духа. М., 1959, с. 428.
11 А.Ф. Лосев. Диалектика мифа, с. 185.

© В.И. Ковалев


mail@hegel.ru Copyright © 2011 Hegel.ru Designed by Vikov