Диасофия как она есть
Главная  Диасофия как она есть  Ковалев
Эссе об эссе

Эссе было написано в 1987 году и тогда же получило первое место на одном литературном конкурсе. Опубликовано в моей книге "Философия постистории" (М., 1992).
Эссе... Красивое слово, не правда ли? Как только я о нем подумал, тотчас же заметил, что «эссе» в обратном порядке произносится так же. Это слово, как его ни выворачивай, всегда остается равным себе. Случайно ли это, задался я вопросом. Ведь понятие и его вербальная оболочка – каким взаимным равнодушием веет порой от них! Так что же такое эссе?

Вообще, с подобным вопросом неприлично обращаться к образованной публике. «Как, вы не знаете, что такое эссе? Да вы читали-то хоть Борхеса, Ортегу-и-Гассета или Монтеня, на худой конец?» – «Читал» – говорю я. «Ну, так зачем спрашиваете?» О боже! Кинулся к справочникам и энциклопедиям: масса расплывчатых определений, но в целом и там отвечают в том же духе. И тогда, немного поразмыслив, я понял, что мои мытарства проистекают из элементарной глупости: какой же умный вопрошает о том, что и так ясно.

Я, однако, не намного поумнел от осенившей меня мысли и решил свою глупость исчерпать до дна. Имея некоторое знакомство с некоторыми философскими учениями, я с категориями наперевес ринулся на это ускользающее от определений понятие – эссе.

Первая моя атака очень скоро захлебнулась... Но отрицательный опыт – это тоже опыт, и я заключил, что занимаюсь ловлей света в мешок: эссе есть нечто, существующее в своем качестве лишь до тех пор, пока его не загнали в жесткие категориальные сети. Эссе, как и свет, не имеет массы покоя, оно, подобно сорванному цветку, вянет на наших глазах, если вдруг окажется лишенным той почвы, где произрастает.

Казалось, можно было бы на этом успокоиться, тем более что многие не идут дальше таких вот внешне элегантных и внутренне бессильных рассуждений. Но меня как черт путал: оставалось противное чувство неудовлетворенности, как будто бы не сделал того последнего глотка, с которым окончательно пропадает мучившая дотоле жажда. Ладно, подумал я, попытаемся зайти с другой стороны. Пусть себе живет эссе в своей родной стихии, не будем его препарировать. А не лучше ли рассмотреть, что собой представляет эта самая стихия? Яблоко от яблони... или – как там? – по плодам их узнаете их...

То, что эссе не выходит за пределы литературы, вряд ли будет кем-нибудь оспариваться. Конечно, можно усмотреть эссеизм в других сферах духа и жизни, но его легко объяснить влиянием литературы на то, что ее окружает. В конце концов законы определенности не дают нам права то или иное качество особенной области (коей является, например, литература) распространять на весь мир. Иначе все смешается в доме Облонских.

Литература наскучила себе самой, все она уже испытала, все испробовала. Каждый ее жанр истошно или чуть слышно вопит о «кризисе жанра». Василий Аксенов даже изобрел жанр «поиски жанра», но это не привилось. Литература становится просто литературой, и все, как старуха – просто человеком, хотя по памяти она продолжает считать себя женщиной. (Тут я вспомнил старух уборщиц, моющих вокзальные мужские туалеты прямо среди облегчающихся мужчин, и обоюдно спокойные, просто человеческие отношения, которые обычно бытуют между этими неутомимыми подвижницами чистоты и посетителями их необходимых заведений.) Литератуpa все более не столько пишет о чем-то, сколько пишет о том, что пишет. Не столько думает о чем-то, сколько думает о том, что думает и т.д. Литература превращается втак называемый «поток сознания», и в эссе этот процесс проявляется наиболее полно и адекватно.

Значит, эссе – литературный жанр? И да, и нет. Эссе все-таки чем-то выделяется из среды литературных форм и тем самым не лишено специфики. Но его специфика – особая, она есть бегство от всякой специфики. Эссе вообще претит пребывание дольше секунды в чем-нибудь твердо очерченном и установленном, оно, как бабочка, порхает от цветка к цветку, не имея никакой другой цели, кроме своих причудливых, непредсказуемых пируэтов воображения. Эссе меньше всего интересуют те предметы, которых оно слегка касается своими невесомыми крылами. Его предметы – не более чем ландшафт, над которым оно проносится, и смысл их только в том, чтобы оттенять его самовлюбленный полет.

Есть соблазн назвать эссе своеобразным литературным философствованием, этаким умствованием по поводу всего, что в каждый данный момент взбредает в голову. Разница между традиционной философией и эссеистскими прохаживаниями туда-сюда, разумеется, огромная. Философское мышление держится, по крайней мере, на двух столпах: на убеждении, что истина есть нечто более высокое, нежели просто мнение, и что истина нерасторжима с познанием ее, каковым бы последнее не было: дискурсивным или интуитивным. Эссеистское мышление порывает, а точнее, не дотягивает до подлинно философского уровня и, таким образом, в целом неспособно оторваться от почвы обычного человеческого мнения. Чистая субъективность, спонтанность мысли и чувства, ситуативность, каприз и произвол – вот что такое эссе. Теперь-то я начинаю понимать, насколько тщетно пытаться удержать эту ртуть в решете привычных понятий!

Эссе как способ духовного видения возникло на стыке философии и литературы, но оно все же более литерное явление, чем философское. Так бионика, например, несмотря на свои претензии, не может быть чем-то большим, кроме как заурядным техническим пародированием биологии. Эссе – это не постижение истины, идеи или какого бы то ни было идеала, это – самопроизвольное метание из стороны в сторону, дабы не терялась иллюзия движения. Это – сохранение себя, своей самости посредством высказывания собственного мнения, о чем – не имеет большого значения. В эссе главное – я сам, моя способность судить о том и об этом, мое отношение ко всему на свете.

Эссе подвергает рефлексии также и себя само, и тогда оно как мнение выступает в форме со-мнения. Мнение сомневается во всем, также и в себе самом. «Сомневаюсь, стало быть, существую» есть жизненный принцип эссеиского сознания. Подобная мудрость, как было замечено еще Сократом, всегда пребывает в одном состоянии и, низвергая другое, падает сама. Мнение не зря сомневается: оно чувствует суетность и ничтожность субъективности, оторванной от объективной истины.

Если осмотреться вокруг и слегка задуматься, то нетрудно будет сделать вывод, что философии как таковой в наше время нет. Ведь никто же не осмелится равнять нынешнее вымороченное философствование с могучими философиями прошлого. Наши великие предки штурмовали небо, мы же ползаем по земле. Когда-то философы рассматривали вещи с точки зрения вечности, они искали Абсолют, а мы бормочем, что все относительно, следовательно, относительно и это наше заунывное бормотание. Философия испарилась, как спирт из водки, и осталась мерзкая сивушная вода, которая уже никому не в состоянии вскружить голову.

Так неужели она совсем исчезла и ее не воскресить? О нет! То, что было, то не прошло, то стало сущностью. Сущность – это и есть прошлое бытие в настоящем, поэтому всякое существование переходит в сущность и тем самым обретает вечность. Философия перешла в сущность нашего духа, потеряв непосредственность существования, она теперь присутствует во всех культурных феноменах и оживляет их. Философия как чистый дух понуждает литературу двигаться по направлению к всеобщности духовной жизни, однако собственные потенции литературы могут вылиться лишь в форму эссеистского блуждания по бесконечным виткам рефлектирующего сознания. Литература, как, впрочем, и многое другое, обращается в игру, в высекание искр не ради огня, а просто так, чтобы завороженно глядеть на мерцающее исчезновение частиц источаемой в никуда энергии.

Эcce является словом-перевертышом, потому что суть его – в отрицании какой-либо направленности, в утверждении изотропности того духовного пространства, за пределы которого ему не дано выскочить. В эссе можно войти с любой стороны...

© В.И. Ковалев


mail@hegel.ru © Hegel.ru, 2011–2013 Designed by Vikov