Кризис мира
Главная  Кризис мира  Ковалев
Энтелехия истории

Статья была написана философом В.И. Ковалевым в далеком 1991 году, когда история находилась на бурном перевале, обнажая свои глубокие пласты, и тем легче можно было узреть ее сущность.
Потом волны схлынули, нас вынесло в океан, где установился штиль, паруса истории повисли и никто не знает, благодаря чему плыть и куда плыть. Это, наверное, и есть постистория. А может быть, даже и настающая трансистория?
Необычность происходящего с нами очевидна для многих. Что-то сдвинулось в нашем мире, истончились его основы. Сегодня мало кто из трезво мыслящих – астрологи не в счет – отважится заглядывать хотя бы на год вперед. Кривизна исторического времени достигла такой величины, что будущее почти совсем скрылось из глаз за крутым поворотом непредсказуемых событий. Сквозь сумятицу восприятий эпохи начинает пробиваться ощущение томительного хождения вдоль невидимой стены, чувство прикасания к некой упругой оболочке, облекаемой человеческое в его ограниченную форму. Каждый наш шаг вперед становится все мельче, во всякой нашей деятельности имманентно вырастают непреодолимые барьеры, преграждающие путь к дальнейшему движению.

Дух эсхатологизма, естественный для России, проклюнулся уже и на Западе. Недавно американский политолог Фрэнсис Фукуяма заявил, что история в сущности завершилась, и это вызвало настоящую сенсацию. Одни не могут поверить и понять, как вообще может прекратиться тот или иной процесс, и уж тем более исторический, другие, чувствуя совпадение утверждений политолога с собственным восприятием современности, приготовились к бесконечной скуке, неизбежной при остановке развития. Как бы то ни было, но, если не ограничиваться лишь смутными чувствованиями и основанными на них расхожими суждениями о нашем времени, а двинуться несколько дальше и выше, к спекулятивному осмыслению, мы будем вынуждены заключить: налицо действительное завершение человеческой истории, которое вряд ли позволит кому-нибудь из нас заскучать.

Конец истории – событие столь же многослойное, многотрудное для понимания и изживания его, сколь и прозрачное, простое и налично данное. Не пускаясь слишком в диалектические утонченности, можно сказать, что он, этот конец, есть выступающая на передний план из текучести исторического бытия завершенность последнего, его оформленность и ставшесть. Завершенность и тем самым целостность, внутреннюю устойчивость всякого бытия древние греки называли энтелехией, вот и наша история, а вместе с ней – мировая эволюция, приблизилась к такому пункту, когда ее энтелехия может перейти из состояния предполагаемого в полагаемое. То, что обычно понимают под историей, представляет собой погруженность человеческого сознания и вообще существования в процессуальность, в поток становления. В конце, в результате происходит оборачивание отношения между процессом и его целью, первый погружается во вторую, и это выглядит, с одной стороны, как освобождение нашего духа из-под власти всего временного и преходящего, а с другой стороны, – именно в силу этого освобождения, – как подлинное вхождение человека в мир.

С высоты философского умозрения энтелехия может быть еще определена как сущностная мера отношения сознания, как сущей субъективности, к объективности мира, будь то внутренней, чисто духовной, или внешней, сугубо природной. Сказать иначе, человек по своему понятию и предназначению должен занять срединное место между Богом, Абсолютной Глубиной и средоточием всего сущего, и миром вещей и бессознательных субъектов, т. е. всем тем, в чем существование превалирует над сознанием. По словам великого русского философа Вл. Соловьева, в природе человека – быть периферией по отношению к Богу и центром по отношению к видимой вселенной. И эта истина должна быть не только понята и принята нами, но также реализована во всей полноте и конкретности. Отсюда ясно, что исторический процесс был (и пока еще остается в заключительных деталях) как бы поиском указанной меры, определением человеком своего исконного места между небом и землей, и, разумеется, это умеривание не могло быть чем-то иным, как длительной серией опасных и часто жестоких метаний из стороны в сторону, а лучше сказать, то в пропасть, то в небеса.

Смысл переживаемого нами периода как раз состоит в том, что амплитуда колебаний между противоположными полюсами нашего бытия сократилась до значения, почти совпадающего с осью (мерой, энтелехией) всего исторического движения. Теперь ни в чем явно невозможны, как утратившие смысл, те катастрофические отклонения от оси истории, что сотрясали жизнь целых народов и цивилизаций в прежние времена. Пройденный нами путь, каким бы тернистым он ни был, всегда сокращает последующую дорогу и ускоряет наше продвижение к цели. А цель, будучи рассматриваема на удалении от нее, исключительно с внешней стороны, представляется как предел, конец, полная остановка движения, замирание и умирание деятельности, и потому рассуждения о завершении истории нередко сводятся к плоским разговорам о «конце света», вселенской катастрофе, бессмысленной и сокрушительной смерти всего и вся. Никак не могут свести воедино мысли о необходимости стремиться к цели и необходимости иметь ее внутри себя как уже осуществленную. Но это желанное соединение ведь есть не устранение движения, истории как таковой, а скорее поворачивание ее внутрь, к истинной бесконечности, после того как была раскрыта вся несостоятельность блуждания в лабиринтах конечной, призрачной реальности. «Царство Божие внутри вас есть», – было сказано Тем, Кто уже Своим появлением в пределах истории направил ее к вечному истоку.

Тот величайший поворот к глубине, который сейчас незримо осуществляется в наших душах, выражается прежде всего в том, что история, прожитая нами и, казалось, оставленная далеко позади, вдруг выступает в совершенно неведомом для нас свете, привлекает к себе все сильнее, и будущее начинает терять свою былую притягательность по сравнению с тем, что уже произошло на земле. Прошлое и будущее парадоксально начинают меняться местами, мы с удивлением обнаруживаем, что нам еще только предстоит войти в собственную историю, которая, однако, уже сотворена нами. Так входят впервые в построенный дом, и мы, кажется, приблизились к пониманию, что история – это дом нашего духа, мир, который мы создали для себя. До сих пор история нам не принадлежала, но мы принадлежали ей. Теперь мы обретаем свою историю, она становится нашим всеобщим достоянием. Вот что на самом деле является общественной собственностью, а не жалкие материальные вещи, которые нельзя поделить на всех поровну!

Еще в прошлом веке Ницше заметил, что усиление интереса к истории приводит к прерыванию ее естественного течения и вообще связано с ее завершением. Указывая на это объективное обстоятельство, он, как певец стихии жизни, страшился неизбежного, призывал к бегству в бессознательность чисто исторического существования, отвергал и ненавидел рефлексию, вырывающую человека из теплых струй безотчетной жизненности. К чему приводят отчаянные попытки уберечь историю от необходимости прийти к результату, предопределенному ее внутренней логикой, мы смогли убедиться на примере нашего жестокого столетия, и нам, наверное, давно пора понять, что отрыв, отделение сознания от собственного становления скорее благо, чем зло, что познание, как говорил великий Гегель, само исцеляет наносимые им раны и что войти в дом можно, лишь находясь вне его. Отрываясь от истории, приподнимаясь над ней, мы с возрастающей ясностью осознаем ее уникальность, неповторимость и невоспроизводимость. Даже в природе невозможно точно повторить какое-нибудь действие или эксперимент, а уж история, как духовное явление, вовсе не терпит никакого экспериментирования над собой, она не флейта, и на ней нельзя играть. Чего не повторить, не вернуть и уж тем более не отменить, только то и ценно, только то и поселяется в нашем сердце, а значит, мы сами поселяемся в том, что нам дорого.

История, отойдя в прошлое, может сохраняться, пребывая в вечном настоящем, ранее бывшем лишь скользящим моментом между массивами прошедшего и будущего. Теперь исчерпывается мнимая бесконечность «светлого завтра», прошлое, закрывая собой весь горизонт обозреваемой нами реальности, теряет прежний статус отделенности от нас, живущих в настоящем, и, по сути дела, образует единственное и единое, универсальное содержание нашего сознания, беспредельный космос нашего, человеческого, бытия, по отношению к которому наш дух выступает как его абсолютная форма, свободно актуализирующая все и каждый из его элементов и удерживающая их в состоянии динамической стабильности и целостности. Меняется, как видим, отношение между действительным, тем, что всегда есть, что находит в себе силы проявляться и быть наличным, и только возможным, т.е. тем, что только могло бы быть, но не имеет в себе достаточных оснований прийти к актуальному бытию. История есть сфера проявленного, действительного (а не только возможного), духовного содержания, и все, что в ней осуществилось, что прошло между Сциллой превратностей судьбы и Харибдой нашей памяти о нем, тем самым доказало свою причастность абсолютному, энтелехийному существованию. И наоборот, сегодня съежилась до неузнаваемости огромная некогда масса человеческих иллюзий, домыслов, фантазий и предубеждений, от социальных, политических и идеологических мифов, программ и мечтаний до научно-технического угара с его нелепостями вроде космических одиссей или всеобщей poботизации жизни. Будущее, этот казавшийся бездонным резервуар наших заблуждений, на глазах иссякает, но это – то же самое, что прошлое перестает быть таковым и целиком въезжает в настоящее и, стало быть, вся история становится нашей современницей. Все времена совмещаются в нашей душе, и мы сливаемся с ними, пробуя на вкус вечность.

Излагая свои, быть может, порой воспаряющие к должному мысли, я все же отдаю себе отчет, что существующее, ныне протекающее бытие, хотя и вошло в постисторическую фазу, тем не менее еще достаточно отягощено грехами временности и неподлинности. Под ногами у многих колеблется почва, расползается истлевающая ткань вчерашних незыблемых основ, приходит конец инерции и косности, и даже той, что скрывалась под личиной бурной деятельности, и мы слышим отовсюду раздающиеся все громче вопли о крахе, катастрофе, гибели идеалов и пр. Прислушаемся к ним и осмотримся вокруг. Что рушится из такого, что можно смело положить на весы высшей правды? Разве это кричат те, в ком совесть исколота нравственными муками? То заметались, чуя приближение кончины, бесы во многих из нас, поперла наружу копившаяся десятилетиями, а может, и веками, грязь. Настала пора окончательного разделения истины и лжи, добра и зла, прекрасного и безобразного. Поэтому да не обманемся кружением исходящих из нас самих черных сил, сделаем тот единственный выбор, который в такой же мере труден, в какой спасителен. Двинемся навстречу собственной истории и будем знать ее как воплотившуюся из глубины истину, в которой нам предстоит жить вечно.

© В.И. Ковалев


mail@hegel.ru © Hegel.ru, 2011–2013 Designed by Vikov