Диасофия как она есть
Главная  Диасофия как она есть  Ковалев
Что такое экософия?

Эссе было написано в 1989 году по просьбе друзей из экологического движения. Было опубликовано   в   журнале   "Равноденствие" (1989, № 3) и в моей книге "Философия постистории" (М., 1992).
Все мы, каждый по-своему, ощущаем необычность происходящего с нами. Что-то случилось с человеческим миром, как будто опускается с неба незримый купол и замыкает нас в нашем пространстве и наполняет его воздухом любви и согласия. Цветы зла умирают от собственного яда, хотя опасность их еще велика. Цитадели ненависти, создававшиеся с расчетом на века, рассыпаются в прах от простой открытости и тяги людей друг к другу. Мы вступаем в крут невероятных, необъяснимых с точки зрения приземленной логики событий, вал которых нарастает с неслыханной скоростью. Мы вовлекаемся в область сплошного, непрекращающегося чуда. А чудо, – одно, единственное, – которое неизменно повергает нас в состояние изумления и которое до сих пор не разгадано нами, это – наш дух, наш разум.

Мы переживаем время, не имеющее аналогов в предшествующей истории. Оно сравнимо разве что с возникновением самого человечества и, быть может, с эпохой двухтысячелетней давности, когда, озарившись Христовой правдой, человек в духе увидел свою истину и свободу. С тех пор духом была сотворена разветвленная цивилизация с разноцветьем культур, но это многообразие, потеряв внутреннее единство, вылилось в тотальное противостояние, в дух революции, приведший народы в XX веке к апокалиптической черте.

Идея революции как таковая есть идея разрыва ткани прерывности мировой жизни, отсечения и забвения пройденного пути во имя «абсолютно иного», потустороннего, поскольку эта идея вытекает из сугубо отрицательного, негативистского отношения к окружающей реальности в целом и каждому составляющему ее фрагменту в отдельности. Недействительная, мнимая, преходящая изнанка мира, в силу полнейшей аберрации духовного зрения, принимает облик высшей подлинности и правды и возбуждает у поборников революции бешеную энергию по претворению в жизнь того, что лишено жизни. Дух революции, демон отрицания, вырастает из всеобщего отчуждения между субъектом и объектом, из их доведенной до последней крайности изоляции друг от друга в обособленных мирах, когда человеческий субъект не узнает себя в своих внешних проявлениях., считает их чуждыми, неразумными, а лишь себя в своей отделенности от всего другого признает единственным пристанищем разума. Великий, мудрый тезис Гегеля о том, что все действительное разумно и только разумное действительно, духом революции был заклеймен как архаическое, реакционное заблуждение, мир был объявлен во зле лежащим и подлежал поэтому полному, основательному разрушению. Злу внешней объективности субъект противопоставил свое внутреннее зло, ожесточение своего сердца и испепеляющую все вокруг ненависть и нетерпимость к тому, что не есть он сам.

Отвержение мира как не-моего, как враждебного, не связанного никоим образом с моей субъективностью, этот принципиальный акосмизм приводит, и на самом деле привел, человека к грубейшему материализму, чьим законом является эгоцентрическое, чисто инструментальное, потребительское отношение к миру. Материализм, сей бездушный дух, отрицающий идеальную природу мироздания, да, в сущности, и самого сознания, определением которого он сам является, материализм практический и теоретический, каждый в своей области, оставляет после себя пустыню – пустыню материальную и духовную. Вся деятельность материализма заключается в том, что его внутренняя пустота выплескивается вовне и заполняет собой простор внешнего бытия, вытесняя все дальше на периферию мира шумную, многоликую игру жизни. Если в XIX веке материализм для многих был привлекательной теорией, отражающей зарождающуюся практику наступления на внешний, природный и человеческий, мир, то в нашем многострадальном столетии эта идеология, проявив свою действительную сущность, поставила человечество на грань вселенской катастрофы.

И все же отрицание напрасно тщится выдать себя за истину, оно не бесконечно в себе, но ничтожно, и потому исчерпывает себя до дна. Только дух, как подлинно бесконечное, неисчерпаем, и эту свою природу он раскрывает в человеческой истории. Сегодня на смену духу революции, духу разорванности, дискретности идет революция духа, как эра торжества единства, единения и нераздельности людей друг с другом и со всем тем, что живет рядом с ними. Пришла пора, чтобы дух реально, в самой исторической действительности показал себя в качестве ее субстанции, выявил свое первенство перед материальной оболочкой бытия. Ныне как бы исподволь, по самой логике жизни получают безусловные приоритеты культура перед цивилизацией, ценности общечеловеческие перед ценностями классовыми и национальными, экология перед экономикой, философия перед идеологией, способности перед потребностями, идеалы перед интересами. Гамлетовский вопрос в наши дни становится поистине экзистенциальным и получает более конкретное звучание: быть человеку существом по преимуществу духовным или не быть вовсе.

Революция духа выдвигает требование формирования свободного общечеловеческого мировоззрения и связанного с ним целостного мировосприятия. Теперь человеку, дабы выжить, необходимо стать универсальным существом, нсобходимо быть поистине мудрым. Мудрость, София, стремление к которой есть Философия, выступала то как Теософия, то как Антропософия, но Богочеловеческая мудрость не разделяет себя на абстрактные крайности, и ей пристало имя Диасофии т.е. мудрости всеобъемлющей, проникающей во всякую частичку Великого Мирового Целого. Диасофию следует понимать как философию, проникшую до самых основ человеческого существования, равно как и жизнь, целиком вошедшую в философию.

Революция духа означает, как мы видим, историческое оправдание всякого человеческого идеализма, как житейского, так и философского, имеющего своим истоком неистребимо веру в конечную силу идеального, высокого начала. Теоретический идеализм обычно воспринимается как одна из ограниченностей познания, которую-де необходимо дополнить каким-то образом материалистическим подходом, а жизненный идеализм во многих случаях расценивается как практический утопизм, как слабость и неумение жить по законам несовершенной, далекой от идеала действительности. Но, что касается отношения между философиями идеализма и материализма, то вся соль ведь и заключается в том, как, на основании чего они соединимы и что мы получаем в результате их «синтеза».

Теоретический идеализм от всякой другой позиции отличается тем, что он доводит понятия до точки их взаимоперехода друг в друга, а не останавливается на фиксации их простой взаимосвязанности и взаимодополнительности, и тем самым додумывает философские вопросы до конца. Сказать «синтез» и на том успокоиться одинаково что ничего не сказать. И вот, как только мы серьезно и совершенно непредвзято, т.е. полностью доверяя своему мышлению, задумаемся над тем, что же такое действительное единство, мы неизбежно, как и те, кто когда-либо имел возможность и желание свободно и глубоко погружаться в философскую медитацию, придем к выводу, что идеальное есть область единого, а материальное – сфера множественного, различенного, разобщенного существования. Отсюда следует, что идеальное существует и как всеобщее, как основа, благодаря которой мыслима вообще множественность, и как ocобенное, т.е. как те или иные формы и уровни единства, отличные от идеального как такового, и от конкретных форм материальности. Ничего подобного нельзя сказать о материальном. Его бытие всегда особенное и никогда не всеобщее. Материя как всеобщее теряет свое фундаментальное качество быть ощущаемой и целиком переходит в понятие, мысль, идею. Таким образом, идеальное – это и середина, и крайность, материальное же – только крайность.

Идеализм исторически устраняет свою противоположность материализму, перемещаясь с оконечности жизни и познания в самую их середину и связывая собой реальную, наличную природу человека и его спиритуалистическую сущность. Идеализм снимает противоречие между интересами внешнего существования и внутренними, чисто духовными целями, потому что внутреннее, субъективное, утверждается им также и как внешнее, объективное бытие, все сущее одухотворяется, и внешнее как только внешнее, как слепая, абсолютно внедуховная сила, материя, оказывается иллюзией, которая идеализмом преодолевается сначала теоретически и затем практически. Идеалистический подход к действительности основан на незаинтересованном, бескорыстном к ней отношении, когда находят в ней проявление, пусть даже и неразвернутое, единой божественной свободы, отмечают самостность, самоценность, т.е. идеальность, бесконечность, всякого отдельного существования.

Можно было бы вместо идеализма говорить об универсализме, но нам все равно потребовалось бы расшифровать, что сие значит, и тогда стало бы ясно, что подразумеваем мы опять-таки идеализм, поскольку он и есть истинный универсализм. Идеализм живет, хотя бы и под слоем тяжелых греховных напластований, в душе каждого человека и может проклюнуться неожиданно в таких страшных закоулках знания, куда и дьявол заглядывает не без содрогания. Идеализм есть сама истина, згусток всех возможных мировоззрений и мировосприятий, им покрываются все другие позиции, но ни одна из них в отдельности и даже все они вместе не покрывают идеализм. Идеализм есть свобода, т.е. свобода существовать плюрализму взглядов, а можно ли быть свободнее самой свободы? Свобода может принадлежать мне лишь тогда, когда я сам принадлежу свободе. В идеализме исчезает полярность субъекта и объекта, субъекта и предиката, обладающего и обладаемого. Сказать «я свободен» то ж самое, что сказать «я» или сказать «свобода», ибо свобода проявляется через «я», а «я» – через свободу. В этом выражении нет прочно удерживаемых предиката и субъекта, оба они в равной степени принимают значение друг друга. Быть идеалистом нелегко, потому что очень непросто, по словам Владимира Соловьева, «не искушаться видимым господством зла и не отрекаться ради него от невидимого добра». Здесь нужны крепость сердца и подвиг веры. Все, что есть у нас человеческого, искреннего и самоотверженного, сохранено, конечно же, идеалистами, которых Соловьев, сам будучи таковым, считал истинно лучшими людьми и вождями человечества.

Я уделил идеализму, вероятно, слишком большое внимание, но это потому, что диасофия, о которой я упоминал, есть не что иное, как единство теоретического и практического идеализма. Диасофия, имея в теоретическом идеализме свое философское обоснование, переводит его в практическую плоскость, т.е. .выступает также как деятельность людей по осуществлению абсолютных духовных целей. Практический идеализм начинается тогда, когда мир, внешнее, природа перестают восприниматься в качестве чуждого человеку материала, когда в них видят не только средство, но и цель, не только материю, но и дух. В практическом идеализме человек природняется миру, считает его своим домом. Мы должны наконец понять, что мир – это дом нашего духа, он больше не чужд нам, он – свой. Дом – это мы сами во внешнем образе. Дом – это родное, близкое, любимое. Практический идеализм как миро-любие есть Экософия.

Дом, экос, – понятие философское, метафизическое. Дом необходим человеку для спасения от непогоды, он укрывает его чужих глаз, дает покой, блаженное одиночество и умиротворяет душу. С людных улиц и площадей, где личность растворяется в толпе, уходит человек в дом свой, затворяет плотно дверь, садится у очага и углубляется в себя, в свое мышление, в свою совесть, сверяет свой путь с Путем, заповеданным Богом. Потребность человека в доме безмерна, и никакая сила не может лишить человека дома. Самый бездомный, сирый бродяга, стоящий на перекрестке ветров, имеет свой дом, даже если этот дом – его ветхая одежда, измучившееся тело или исстрадавшаяся душа. А когда совсем становится невмоготу, и нету больше сил жить, уходит человек в свой вечный дом, и дается ему прощение, потому что Всеблагий не может умерить Своей любви к идущим к Нему тернистыми дорогами. И сам мир порождается вечно Творцом оттого, что нужен Всевышнему дом, твердыня Его в Его бесконечной борьбе с небытием.

Уединенный человек, укрепившись в глубине своего духа, не может не почувствовать неодолимого влечения к миру, к тому, от чего он бежал в свой маленький дом. Душа стремительно расширяется, и нет для нее ничего чужого, она готова принять в свои объятия весь огромный Космос, присмотреться к каждой былинке и прислушаться к каждому шороху. Мир входит в человека и человек входит в мир. Происходит слияние человека и мира: мир получает Душу, человек обретает Дом. Вот это и есть экософия.

Экософия утверждает сознательный и последовательный отказ от потребительского отношения к миру, она есть миротворчество, а не миропотребление. Экософия – это гармонизация интересов и целей человека и всякого бытия, что есть в мире. Человек должен выделяться из общемировой среды не столько материально, сколько идеально, т.е. своей мыслью, своим сознанием. Только так он может стать душой, Софией мира. Лишь тогда, когда человек сольется практически, реально с миром, мир может стать человеческим, разумным.

Может показаться, что экософское желание объять вселенную означает стремление эмпирически дотянуться до последних пределов мира, все перетрогать и все пересмотреть. Экософию умиляет наивная романтика космических одиссей и путешествий к центру Земли. Лететь в космические дали столь же бессмысленно, как и пытаться проникнуть глазом внутрь атома. Экософия умеет в видимом созерцать невидимое, в близком далекое, в конечном бесконечное. Экософия вообще исповедует отказ от бездумной экспансии, количественного развития, захвата дурных пространств. Ее направленность – внутрь, в глубину, к истокам и началам. Экософия стремится к качественному бытию, к единичному и неповторимому, она хочет «это» сделать «всем», а «теперь» – «всегда». Американский философ, старый добрый милый Торо, высказывал когда-то мысли, весьма созвучные экософскомy мироощущению. Он говорил: «Да, вечность заключает в себе высокую истину. Но время, место и случай, все это – сейчас и здесь. Само Божество выражает себя в настоящем мгновении, и во всей бесконечности времен не может быть божественнее. Мы способны постичь божественное и высокое, только если постоянно проникаемся окружающей нас реальностью». Да, Генри Торо был настоящий экософ.

Экософия всему воздает по достоинству его и ни во что вмешивается, не вторгается грубо и насильственно в органическое течение естественных и духовных процессов. Экософия к формальному относится формально, а к содержательному – содержательно, ибо она есть чистая форма, отождествившаяся с содержанием, есть имя, которое и отделяляется от его носителя, и нераздельно с ним. Экософия не любит много говорить, она больше любит слушать и вслушиваться. Вслушиваться в ход Времени, Истории, в ток соков в растении и в музыку небесных сфер. Вслушиваться так, чтобы слышен был «и горний ангелов полет, и гад морских подводный ход». Экософия – это вглядывающийся и вслушивающийся в себя мир, живое и умное мироздание.

В настоящее время, несмотря ни на какие преграды, человеческий космос поворачивается лицом к божественному космосу. Экология вытесняет с авансцены истории политику и идеологию. Люди с легкостью необыкновенной разрывают паутину формальных отношений и начинают осознавать себя уже не столько представителями государств, классов, наций, верований, а как свободные личности, испытывающие радость узнавания себя самих друг в друге. Экологическое движение может надеяться достичь в экософии теоретического и деятельного единства, ибо она, будучи целокупностью экологии природной среды, экологии человеческого тела, экологии культуры и экологии духа, есть экология человека, есть экология разума. Экософия делает человека всеморальным существом, расширяя главную нравственную формулу «Относись к ближнему своему как к самому себе» до универсального принципа: «Относись к миру как к самому себе». Далее следует: «Ибо мир – это и есть ты сам», т.е. должное переходит в сущее, человек оказывается в самом центре Истины и при-миряется с собой, с миром, с Богом.

© В.И. Ковалев


mail@hegel.ru © Hegel.ru, 2011–2013 Designed by Vikov