Диасофия как она есть
Главная  Диасофия как она есть  Ковалев
Мимолетности чуда
Соразмышления с А. Ф. Лосевым

Статья была написана в 1992 году. Опубликована в альманахе «Записки русской академической группы в США», т. XXY. New York, 1992-93.
Среди сует и сутолоки мелькающих дней, посреди беспрестанного кружения в вихре повседневных забот случается изредка такой ускользающий миг, когда внезапно отстраняешься от всего, перестаешь узнавать и признавать обычно-привычное обстояние вещей и положений. Каждый может вспомнить, как в голову вдруг приходила дикая, беспричинная мысль: что я? где я? почему эта женщина называет себя моей женой? Как может все это быть и зачем? Предметы становятся какими-то прозрачными, и кажется, вот-вот шагнешь сквозь них и сольешься с их таинственной изнанкой... Но это – всего лишь мимолетности, тончайшие грани сознания, сверкнувшие и тут же угасшие. Восстанавливается прежнее зрение, повинующееся здравому рассудку, и удивление проходит так же быстро, как приходит, почти не оставляя отметин в памяти.

Что это? Чем объяснить такие спонтанные, застающие нас врасплох кардинальные перемены фокуса зрения на мир и на себя? И что такое само это состояние, при котором происходит полная переполюсовка всех жизненных значений и смыслов?

Конечно, есть масса ответов на поставленные вопросы, ответов, даваемых самыми различными сферами и уровнями человеческого знания, от научного до мистико-религиозного. Каждый из ответов имеет свои достоинства, которых, естественно, недостает другим решениям, но именно достоинства их плавно переходят в один общий им недостаток – все они исключают друг друга, живут рассыпанно один подле другого, как бисер, соскользнувший с нити. Надо искать нить, надо нанизывать на нее жемчужины.

Вообще говоря, приведенный пример неожиданного прерыва обычного взгляда на вещи – лишь частный случай некоего ряда необъяснимых метаморфоз, происходящих с нами на протяжении нашей жизни. Если присмотреться повнимательнее к траектории, выписываемой всяким сознанием в его развитии, то можно легко заметить, что она напоминает кривую, прерываемую каскадообразными сдвигами. Словно какая-то незримая сила периодически серьезно корректирует сидящего в нас автопилота, которому мы доверяем свой полет по просторам бытия. Когда нас выносит на плато сдвигающегося сознания (пусть подтвердят, с кем это было), с нами случаются события, о которых мы предпочитаем особо не распространяться. Повсюду проступают знаки и знамения, рушится теория вероятностей и невероятные совпадения обступают нас со всех сторон. Размягчаются неподатливые прежде перегородки между материальными вещами, между внешними обстоятельствами, теряя присущую им способность противодействовать нашим намерениям. Но, главное, – вот он, принципиальный пункт, – происходящее вокруг нас – необычное, невозможное, выпадающее из русла общепринятых представлений, – не сон, не субъективная иллюзия, не галлюцинация, а реальность, имеющая полный набор объективных признаков. Иначе говоря, бывают с нами происшествия, которые принято называть чудесными и которые свидетельствуют, во всяком случае для тех, кто их переживал, о достоверности некоторых весьма исключительных явлений в человеческой жизни, подпадающих под определение чуда.

Ни наука, ни религия, мы это знаем, не могут быть беспристрастны в своих оценках чуда, быть может, потому, что первая целиком находится вне его, а вторая, напротив, полностью заключена в его недрах и не в состоянии взглянуть на чудо со стороны. Требуется пройтись по оконечности чуда, прикоснуться к его трепещущей оболочке, окинуть взглядом его впечатляющую панораму и проникнуть, уже, наверное, не в взором, а больше чувством, душой, в его неизъяснимые глубины. Необходим тончайший синтез скольжения по поверхности, по горизонтали явления и вертикального погружения в его сокровенную суть, личностного соединения, отождествления с этой сутью. С помощью какой познавательной способности мы могли бы надеяться осуществить подобный синтез и, стало быть, приоткрыть хотя бы краешек покровов, таящих от непосредственных глаз природу чуда?

Мой ответ будет прост, и те, кто приготовился услышать что-нибудь экстравагантное, будут явно разочарованы. Философское умозрение, говорю я, есть универсальный метод постижения мировых и божественных тайн, и если наука абсолютизирует его формальную сторону, а мистическое прозрение – содержательную, то все же философия остается подлинной серединой, осью всякого познания, центром, дающим вообще саму возможность отклонения от себя как истинного знания. Многие философы, между тем, обычно держат на периферии своего исследовательского интереса вопрос о чуде, полагая, видимо, что он прерогатива сугубо религиозного сознания. Однако, есть одна философия, почти что затерявшаяся среди более шумных, модных и внешне удачливых доктрин, которая поставила чудо в ряд своих основополагающих категорий. Я хочу сойти с заезженной магистрали философских исканий нашего века на ее более девственную обочину, где расцветают иногда столь необыкновенные цветы познания, что иначе, как чудом, их самих трудно назвать. Таким удивительным цветком, расцветшим неожиданно в пору надвигающихся трескучих морозов советской действительности 20-х годов, была философия раннего Алексея Лосева.

Сегодня на волне псевдорелигиозного ренессанса предпринимаются назойливые попытки причислить молодого Лосева к лику православных подвижников, окрестить арьергардным бойцом против коммунистического атеизма, а что до спекулятивного ядра его учения, так то, считают, юношеское увлечение, полудетская игра в кубики «из диалектического 'Конструктора'»1. И это – в адрес философа до мозгов костей, умеющего из стихии чистой мысли диалектически выводить христианские догматы, абсолютную мифологию и саму необходимость бытия божия! Для Лосева не существовало непреодолимого барьера между верой и знанием, он владел тем, что сам называл ведением, равноправным соединением веры и знания. Он говорил о ведении: «Это – простейший и при том чисто логический, совершенно невероучительный синтез. Но признать его, понять и утвердить его можно только при соответствующем мифологическом, т.е. чисто жизненном опыте. Я называю эту мифологию абсолютной; она – всегда ведение, г н о з и с. Фидеизм же и рационализм есть виды относительной мифологии»2. Лосев был гностиком в широком, высшем смысле (не в том известном, узко-историческом), он знал абсолютную мощь мысли, ее диалектическую сущность, знал, что для нее нет преград, кроме, быть может, одной – нашего нежелания ей открыться.

Я смею утверждать, что в XX веке настоящим, глубочайшим, до конца последовательным диалектиком, а значит – философом без всяких скидок и оговорок, был Алексей Федорович Лосев. Марксисты-диаматчики в счет, разумеется, не идут: пересаженная на каменистую почву материализма, диалектика увяла еще в руках его основоположников, чтобы затем на протяжении целой сотни лет отпугивать добропорядочную интеллектуальную публику своим безобразным засушенным остовом. Основные философские школы последних полутора веков были выразителями всеобщего кризиса философии как духовного феномена, ее неуклонного упадка, диффузии с иными сферами познания и жизни, потери ею своего лица и своего предмета, наступивших после высочайшего взлета в системах германского идеализма. Дух нашего столетия таков, что никто из видных философов не мог отважиться не то что боготворить диалектику, как это сделал Лосев, но хотя бы отдать ей должное. Только Лосев, величайший маргинал новейшей философии, мог позволить себе высказывания, подобные следующим: «Единственный правильный и полный метод философии ... есть метод диалектический. ... Диалектику я считаю единственно допустимой формой философствования»3. Или: «Диалектика есть просто глаза, которыми философ может видеть жизнь. Однако это именно хорошие глаза, и куда они проникли, там все освещается, проявляется, делается разумным и зримым. ... Диалектика – абсолютная ясность, строгость и стройность мысли. Это – абсолютный эмпиризм, ставший абсолютной мыслью»4. Запомним эти, и особенно последние слова, так как в них закодирована целая вселенная смыслов, в том числе и решение проблемы чуда.

Я не случайно сделал акцент на диалектике, отличительной черте лосевского гнозиса, потому что она есть чистое умозрение, которое, как я уже отмечал, синтезирует широту и глубину мира в каждом акте теоретического схватывания и тем самым является также одновременно идеально-практическим освоением действительности. В пределах отвлеченной мыслительной деятельности теоретический, отстраненно-созерцательный, и практический, заинтересованно-волевой, аспекты неразделимы, составляют одно духовное целое, и вот почему к ней, этой спекулятивно-постигающей деятельности, а не к какой-нибудь иной, приложимы предикаты безусловности и бесконечности. Причем дело обстоит таким образом, что вхождение человека, его личности в поток чистого мышления производит изменения не только в самом человеческом существе, его субъективном мире, что соответствует теоретическому познанию, но также непосредственно меняет объективную структуру универсума, в котором мы живем, что равнозначно практическому воздействию на реальность. Жизнь человеческого субъекта и существование объективных вещей – одна жизнь, и поистине реально лишь их взаимодействие, перетекание друг в друга и взаимообразование. Эта истина была очевидной для Гегеля, корифея диалектики, который замечал: «Чтобы узнать, что в вещах истинно, одного лишь внимания недостаточно – для этого необходима наша субъективная деятельность, преобразующая непосредственно существующее»5. Алексей Лосев идею взаимной проникнутости личностного, самостного начала и начала универсально-космического поставил во главу угла своей философской системы, реализовав последнюю как беспрецедентное в истории мысли объединение античного мировидения и христианского персонализма на основе присущей им обоим идеально-логической субстанции – диалектики.

Можно по-разному оценивать учение Лосева и в зависимости от личных пристрастий загонять его в те или иные знакомые историко-философские ряды, но сам себя он называл философом имени, и мы не вправе ему в этом отказать. Имя, по Лосеву, – это не то, что под ним понимает расхожее мнение, имя – это сущность во всей целокупности своего выражения, энергийное истечение сущности вовне себя. «Имя, – говорит Лосев, – как максимальное напряжение осмысленного бытия вообще – есть ... основание, сила, цель, творчество и подвиг также и всей жизни, не только философии. ... Имя – стихия разумного общения живых существ в свете смысла и умной гармонии, откровение таинственных ликов и светлое познание живых энергий бытия»6. Лосев своим интеллектуальным зрением усматривает везде, над каждой вещью и каждым существом, некую ауру, тончайшую дымку разумности, то почти рассеивающуюся в космической бездне, то интенсивно сгущающуюся вокруг человеческой личности, и этот эфир осмысленности он и называет именем. Человек, по мнению Лосева, не просто живет в этой интеллигентной среде, но является своеобразным концентратором сущностных энергий, которые он вбирает в себя, тем самым актуализируя в себе самом абсолютную форму – личность. Таким образом, имя (или слово, толкуемое Лосевым как собственная стихия имени) достигает в личности своей полнейшей выраженности и завершенности, личность есть то острие, на коем почиет весь мировой смысл, а значит, содержание и форма личностного бытия всецело тождественны, суть имя, как о том учит Алесей Лосев. «Имя, – читаем мы в «Диалектике мифа», – есть собственное слово личности, то слово, которое только она одна может дать и выявить о себе. В имени – диалектический синтез личности и ее выраженности, ее осмысленности, ее словесности. ... Имя есть то, что выражено в личности, что выявлено в ней, то, чем она является и себе, и всему иному»7. Личность, поэтому, представляет собой некоторым образом пульсирующее, мерцающее бытие, венчающее тянущийся за ним шлейф взаимопревращений смысла (эйдоса, по лосевской терминологии) и отбрасываемой им тени, инобытийного фона (меона).

В личности самосознание, вершиной которого Лосев признает имя, снимает односторонность своей идеальной, в-себе-сущей реальности, которая есть чистая субъективность, и целиком принимает на себя определения объективного, внешне-положенного существования. Сказать попроще, абсолютная идея как сущность, как интеллигибельная трансценденция получает посюстороннее, меональное воплощение в образе личности. В христианском мировоззрении эта истина облекается в представление о том, что Бог-Отец, первоипостасное лицо, как Творец и Вседержитель сущего на земле, в рамках человеческой истории представлен богочеловеком Иисусом Христом, абсолютной личностью как Словом божьим. В самом деле, для правоверных христиан вся истина сосредоточена в Иисусе Христе, в его личности, в его имени – они величают его «Иисус Сладчайший», наслаждаясь уже одним благоуханием, исходящим от имени Господа. Всемирную судьбу религий можно представить как мучительный поиск человеком имени своего бога, и когда имя было найдено, оно, вобрав в себя бесконечную мощь своего носителя, утвердилось в истории как ее имманентный двигатель. Что бы ни говорил Христос в Евангелиях, какими бы противоречиями ни были наполнены его слова (словам как разделенным мыслям и надобно быть противоречивыми), они для христианина – по сути вторичное, производное, условное. Безусловное, высшая правда – это источник слов, сам Иисус Христос в чистоте своей личности как простое, непосредственное откровение божественной истины человеку.

Первейшее определение личности, из коего вытекают все остальные ее характеристики, – быть выше своих определений, как каждого из них в отдельности, так и всех их вместе взятых. Не этим ли объясняется необъяснимое обаяние сильной личности, влияющее на нас даже вопреки всем отрицательным чертам ее характера? За что восхищаются тираном Наполеоном? За что женщины, бывает, помимо воли безрассудно любят и, любя, ненавидят, но все-таки любят отъявленных негодяев и подлецов? Истина в своей максимальной выраженности и воплощенности, живая, конкретная, налично данная, преодолевающая и преодолевшая себя как абстракцию, есть личность в многообразии своего жизненного проявления. Личность соединяет собой и в себе кажущееся рассудку несоединимым – бесконечное и конечное, телесное, материальное и духовно-запредельное, – соединяет посредством имени – абсолютной энергии смысла. Именно это имеет в виду Лосев, когда говорит в одной из своих книг: «В личности тождество и синтез тела и смысла, дающих общий результат, мифическое имя. Поэтому, личность, данная в мифе и оформившая свое существование через свое имя, есть высшая форма выраженности, выше чего никогда не поднимается ни жизнь, ни искусство»8. Миф же в лосевском понимании и есть та самая отрешенность личностного существования от его дискретных проявлений вовне, есть личность, взятая сама по себе, как неделимый феномен.

Итак, выстраивая некоторое подобие мелодии по мотивам лосевской философии, мы получили ряд взаимообусловленных категорий, которые постепенно – таков уж мой замысел – подводят нас к главному предмету нашего интереса – к вопросу о сущности чуда. Окольный путь – самый близкий путь к чуду, как, впрочем, и к обычному из чудес – чуду понимания. Мы бросили беглый взгляд на понятия имени, личности, мифа; теперь зададимся вопросом: в чем состоит их единство, какова связующая их нить?

Рассмотренные категории суть высшие формы выраженности, осуществленности смысла, эйдоса, сущности, Или абсолютной идеи, говоря гегелевским языком. Значит, все они являются не чем иным, как степенями проявленности единой Реальности, просвечивающей сквозь меональный туман. Реальность эта – абсолютна, т.е. она равна себе самой во всех своих видоизменениях, обладает способностью оставаться собой и при себе, находясь в состоянии, противоположном тому, какова она есть поистине. Мало того, она только тогда абсолютна и, следовательно, сохраняет себя в качестве субстанции сущего, когда неизменно отбрасывает себя на тот собственный полюс, где утрачивается ее самость, и находит в себе силы пребывать в том положении, которое есть ее полное отрицание. Нетрудно догадаться, что речь ведется об уже упоминаемой раньше диалектике. Не очевидно ли, что диалектика есть не только тот единственный способ, посредством которого можно раскрыть содержание абсолютной идеи (сущности, эйдоса), но вместе с тем и прежде всего диалектика – внутренняя жизнь первосущности, жизнь, чьи проекции вообще образуют многоразличие несметных коллизий универсума? В действительности сущность, т.е. сама истина, бытийствует как свобода, как реальная возможность всех частных осуществлений, поэтому диалектика, сущностная жизнь, проявляясь всегда лишь через собственные потенции и устремления вещей, по тонкому замечанию Лосева, «охватывает решительно все и в то же время ничему не мешает»9. Точно так же и диалектике не могут помешать никакие окостенелости внешнего, раздробленного существования, потому что они сами, не подозревая о том, служат ей необходимым горючим материалом, дабы никогда не угасал ее, воспетый еще Гераклитом, огонь.

Удивительна такая взаимосогласованность и взаимопроницаемость сущности и ее текучих моментов, когда каждый из них, и первая и вторые, достигая своих целей, в то же время реализуют задачу противоположной стороны. Это удивление того рода, которое приводит к рождению философии, т.е. стремления направиться в разверзшиеся пучины мировой мудрости для того, чтобы вынести на свет понимания скрытые в ней, свернутые до неразличимости смыслы. Философ – это софионавт, он совершает глубоководное погружение в толщу океана истины, где умолкает гам бестолкового бытия и царит безмолвие, «умная тишина», так ценимая Лосевым, и где созерцание все более сливается с созерцаемым. Между тем всякая степень соприкосновения с сущностью в философском постижении всегда сопряжена с одновременной экспликацией, выбрасыванием на поверхность сознания содержания полученного опыта общения с сокровенным. Философия не впадает, подобно мистике, в гипноз от лицезрения истины, уберегает философствующего от опасности быть расплющенным колосальным давлением испытываемых глубин тем, что постоянно трансформирует их концентрированную энергию в рассеянное излучение своих понятийных построений. Философия квантует бесконечность, придавая ей форму истинных мыслей, чем впускает ее в нашу жизнь, делает близкой и понятной, позволяет общаться с нею. Другими словами, философия, оперируя понятиями, не уничтожает тем самым бесконечное, трансцендентное бытие, о чем занудно твердят ее благочестивые до приторности противники, а, напротив, свою главную задачу видит в том, чтобы совместить мир сущности и мир сущего, наложить ноуменальное на феноменальное, небесное, чтобы божественное сделать земным, человеческим. Религия желает переместить землю на небо, призывает человека к богу. Философия живет тем, что приближает небо к земле, бога призывает к человеку. Лосев определял религию как самоутверждение личности в вечности, как жажду укорениться в абсолютном. Религия жаждет спасения личности путем возвращения ее в божественное лоно. Философия хочет утвердить бога в личности, стремится разомкнуть человеческую душу столь безгранично, чтобы она была способна вместить в себя беспредельность божества. Действительное спасение человеческой природы не в поглощении ее божественной природой – там относительному в его непосредственности нет места. Мир – не как логическая идея, абстракция, а как духовно и материально выраженный абсолют, – спасается тем единственно, что в нем актуализируется его собственная сущность, Творец поселяется в своем творении как вечном доме своих свершений, а дом получает, таким образом, незыблемую основу и гарантию бессмертного существования.

Нет, наверное, необходимости продолжать доказывать положение, уже отделившееся от течения моих рассуждений в виде прозрачного факта: личность как высшая форма присутствия божества в мире созидается на пересечении выплеска сущностных энергий и встречного им дорефлективного движения сознания. У Лосева это показано как соединение имени и мифа, как синтез, который со стороны осмысленности есть символ и со стороны простой явленности – личность в своей конкретной действительности. Личность возникает в осуществлении двух условий: абсолютной глубины сущности и предельной широты сознания, т.е. при наличии чистой свернутости, апофатичности, с одной стороны, и полной открытости, положительности, с другой. Есть единый процесс, который в разных ракурсах выглядит то как погружение сознания в сущность, то как выход сущности в существование. Гегель дает точнейшее описание этого процесса: «Каждая новая ступень выхождения вовне себя, т.е. дальнейшего определения, есть также и некоторое углубление-в-себя, и большее расширение есть равным образом большая интенсивность. Самое богатое есть потому самое конкретное и самое субъективное, и то, что возвращает себя в простейшую глубину, есть самое мощное и самое объемлющее. Самое высшее, самое заостренное – это чистая личность, которая единственно лишь через абсолютную диалектику, составляющую ее природу, точно так же все охватывает и держит внутри себя, потому что она делает себя тем, что всего свободнее, – простотой, которая есть первая непосредственность и всеобщность»10. Личность, как можно убедиться из приведенного пассажа и из всего, что было мною о ней сказано, является по сути субстанциальным выражением диалектики и, стало быть, загадка личности тождественна тайнам диалектики, припав к которым, каждый получает шанс вплести свой аккорд в звучание вселенской симфонии. Стоит ли напоминать, что диалектика как чистая постигающая деятельность, знающая себя в качестве таковой, есть философия, а та же деятельность, совершаемая в неосознанной форме, есть творчество в самом широком смысле.

Теперь, когда мой затянувшийся танец вокруг личности рискует надоесть его свидетелям, пора, наконец, вернуться к тому, с чего я начал. К чуду не подступишься, не отвернувшись от него сначала, как бы забыв о нем, обозревая неспешно предметы, на которых лежит отсвет чуда. Как чудо приходит само и его нельзя преднамеренно устроить, так же наивно полагать, будто неуловимая, колеблющаяся вуаль, закрывающая лицо чудесной реальности, может быть сдернута неловкой торопливой рукой прямодушного рассудка.

У Лосева в его бесподобной «Диалектике мифа» одна из глав целиком посвящена чуду, но тех, кто будет читать ее с этаким самоуверенным объективистским настроем, наверняка постигнет разочарование. Чудо принципиально несовместимо с отстраненным к нему подходом, оно не позволяет рассматривать себя бесцеремонному взгляду профана. Коротко говоря, чудо, если его хотят познать, требует от субъекта прямой включенности в явление чуда, тут субъект как эта, здесь и теперь живущая личность (личность как миф, по Лосеву) предстает совершенно необходимой стороной чудесного происшествия. В общем, пока не узнаете, не поймете, как говорится в одном дзэновском коане. Лосев настойчиво проводит мысль о том, что чудо понимаемо главным образом изнутри, с точки зрения самого мифического сознания, потому что именно оно есть арена чуда, объединяющего сознание «в единый синтез с явленностью, с символом, с самосознанием личности, с историческим событием и с самим словом, – этим началом и истоком самого самосознания»11.

Но мифическое сознание не надо путать с религиозным; по своей доминанте оно может быть каким-угодно: религиозным, научным, художественным, философским, мифологическим. Просто религиозно ориентированная личность, переживая чудо, довольствуется его непосредственным явлением, поскольку сама существует лишь как часть этого явления. Истинное же постижение, несомненно, есть нечто гораздо большее, чем только простое вживание в являемое и ощущение прямого контакта с ним. Главное в чуде – свечение смысла, «модификация смысла фактов и событий, а не самые факты и события»12, а потому познание чуда хотя и обусловлено для познающего необходимостью быть участником чудесной ситуации, тем не менее требует ее непременной смысловой интерпретации, напряженной мыслительной работы (зачастую спрессованной в мгновенное интуитивное усмотрение) по сопоставлению планов данности и заданности, т.е. известной отстраненности, отскока в сторону от личной завязанности на происходящее. Только мышление, которое есть не всецелое пребывание внутри исследуемого предмета и не безнадежное скольжение по его поверхности, а вхождение в него путем выхождения за его пределы, только, повторяю, такая постигающая деятельность способна истинно засвидетельствовать чудо. Чувственная кора, покрывающая чудесное событие, столь тонка и прозрачна, что попросту становится незамечаемой, пропускает взор к тому, что стоит за ней, – к идее, сущности, смыслу. Поэтому-то чудо, может быть, и есть тот объект, который менее всего предназначен для телесных глаз, но скорее для чистого, диалектического умозрения, духовного видения. Можно сказать еще определеннее. То, чтo мы всегда интеллектуально созерцаем, когда мы мыслим, есть чудо. И в развитие сказанного: чудо всегда сопровождает процесс мышления, есть его светящийся ореол, силовое поле, наподобие поля электромагнитного, возникающего вокруг электротока в проводнике.

Вот у нас почти уже созрело определение чуда, по крайней мере, мы указали на те условия, в которых оно происходит. Вкратце они таковы. Личность как бытийствующая в меоне сущность (миф), идеально соединяясь с этой последней (достигая самосознания, интеллигенции), пропускает через себя ее бесконечные энергии (имя, слово, выражение) и, выпуская их во внешний мир, сама духовно и материально преобразуется (превращается в символ). Все это, взятое в целостности и при одновременном сохранении всех подробностей конкретной осуществленности, как раз и есть то, что принято называть чудом. Жизнь личности протекает в пространстве между внешне-эмпирическим, временным планом и планом ее подлинного первообраза, чистой парадигмы, идеальной выполненности идеи. Эмпирия по своему понятию есть отличие, несовпадение и даже противоположность идее, когда же личность внезапно обнаруживает в себе точку их совмещения, слияния, она переживает это как чудо. Оно у Лосева определяется следующим образом: «Чудо – диалектический синтез двух планов личности, когда она целиком и насквозь выполняет на себе лежащее в глубине ее исторического развития задание первообраза. Это как бы второе воплощение идеи, одно – в изначальном, идеальном архетипе и парадигме, другое – воплощение этих последних в реально историческом событии»13.

В чуде личность сбрасывает путы необходимости, наложенные на ее историческое существование, озаряется вспышкой сознания своей абсолютной свободы по отношению к сковывающим обстоятельствам ее земной жизни. В этот пронзительный миг в личности вдруг просыпается память, бездонная, неохватная, как полное знание о вечности, обычно задавленное плотными напластованиями конечного познания. Нельзя опять не обратиться к Алексею Лосеву, потому что трудно подобрать слова, более точные и более вдохновенные, чем у него, чтобы выразить то просматривание бесконечности, которое становится возможным в состоянии чуда.

«В чуде есть веяние вечного прошлого, поруганного и растленного, и вот возникающего вновь чистым и светлым видением. Уничтоженное и опозренное, оно незримо таится в душе, и вот – просыпается как непорочная юность, как чистое утро бытия. Прошедшее – не погибло. Оно стоит незабываемой вечностью и родиной. В глубине памяти веков кроются корни настоящего и питаются ими. Вечное и родное, оно, это прошедшее, стоит где-то в груди и в сердце; и мы не в силах припомнить его, как будто какая-то мелодия или какая-то картина, виденная в детстве, которая вот-вот вспомнится, но никак не вспоминается. В чуде вдруг возникает это воспоминание, возрождается память веков и обнажается вечность прошедшего, неизбывная и всегдашняя. Умной тишиной и покоем веет от чуда. Это – возвращение из далеких странствий и водворение на родину. То, чем жила душа, этот шум и гам бытия, эта пустая пестрота жизни, эта порочность и гнусность самого принципа существования, – все это слетает пушинкой; и улыбаешься наивности такого бытия и жизни. И уже дается прощение и забывается грех. И образуется как бы некая блаженная усталость плоти, и надвигается светлое утро непорочно-юного духа»14.

Лосев, говоря о чуде, как видим, называет его то воспоминанием, то пробуждением, то возрождением памяти веков, то обнажением вечности, то возвращением на родину. Еще он понимает чудо как второе воплощение идеи – на материале конечной исторической реальности. Но что такое это возвращение, это обратное движение к истокам, это второе воплощение идеи? Философ сам дает ответ: это – «светлое утро непорочно-юного духа». Так возвышенно-поэтически Лосев обрисовывает дух в его непосредственной явленности. Чудо – явление духа во внешней действности, форма его обнаружения на фоне затертой обыденности устоявшегося бытия. В понятии духа – быть восстановлением утраченной истины, обретением потерянного рая подлинности, каковым является идея для всякого существования, это всегда обращение на себя, всегда поворот от бессмысленной дивергенции к глубине первоначального источника. Словом, в духе утверждает себя истина, сущность, само божество, утверждает тем, что накладывает негацию на собственное отрицание, воскресает из состояния собственного распада, прорастает ликом личности на маскараде истории сквозь безликие, «приличьем стянутые маски» людского моря.

В человеке, в его сознании находит дух свое истинное обиталище, но искры духа рассыпаны и светятся по всей вселенной, и только это позволяет нам, духовным существам, общаться с нею. Проявления духа, они же моменты чуда, дают о себе знать повсюду, даже в безмерных космических далях, и природа нигде не свободна от духовного воздействия. Природа духа, ведомая титанам мысли прошлых времен, стала большой загадкой для нашего ущербного позитивистского века, слишком увлеченного духом природы. Гегель, например, знал, что «чудеса вообще суть следствие власти духа над природной связью, вторжение в ход и в вечные законы природы. Однако таким чудом, таким абсолютным вторжением является дух вообще»15. Природа и ее «вечные законы» не только повсеместно и ежемгновенно корректируются духом, приводятся в соответствие с закономерностью более высокого порядка, но, собственно, этим ограничением порождаются и сохраняются. Дух поэтому разлит по всему макрокосму, и лишь в микрокосме он сосредоточен. А микрокосм – это личность, мир идеи, сфокусированный на точечности временного бытия. Личность сходящиеся на ней лучи духа замечает повсюду, и это узнавание своего единства со своим иным ей открывается как чудо. Отсюда ясно, что отблеск чуда лежит решительно на всем, «что чудесность, как таковая, совершенно одинакова везде и что различен лишь ее объект. Весь мир и все его составные моменты, и все живое и все неживое, одинаково суть миф и одинаково суть чудо» 16.

Самой краткой формулой чуда, под которую подводится все неисчислимое множество высказываний о нем, я бы назвал, например, такую. Чудо есть бесконечность, входящая в конечность и совпадающая с ней. Настоящее чудо, парадокс, антиномия, апория, закупорка ума – иметь дело со всеобщим, выступившим в форме единичности. Это значит: вступать в сферу абсолютной диалектики, вставать лицом к лицу перед необъясностью истины. И – вместе с тем – охватывать ее, переступать через ее проявившиеся в конечном образе очертания. Величайшее чудо заключается в том, что абсолютное уравнивает себя с преходящим, тленным бытием, бог нисходит к человеку, неизреченное изрекается, непостижимое постигается мыслью. Но чудо не менее поразительное состоит еще и в том, что сущность, совершенно отдавая себя иному, всегда сохраняет себя, всегда при себе, никогда не иссякает в своем излиянии в меон. Выражая себя в материи, в материале, достигая полнейшей тождественности с ними, идея никогда не утрачивает своего отличия от творимого ею. Чудесное, таинственное, не разгадываемое до конца во всяком творении – это скрытое в нем движение самой идеи, т.е. творчество, чистое порождение. Результат неподвижен, измеряем, рационален, но то, что осталось за кадром и все же сквозит в его формах – живая динамика духовных энергий, божественная игра смыслов. Из искусств такова музыка, живущая исключительно этой игрой и угасающая без остатка во внеположенности нотных записей и музыкальных инструментов. Музыка – чистейшая диалектика, достигшая пределов выраженности, выразительность музыки потрясающа.

В музыке вечность стирает свое отличие от времени, «здесь, – по словам Лосева, – всеприсутствие и отсутствие исчезновения» как «сплошное настоящее, без ухода в прошлое, изменение, с присутствием изменившегося»17. Есть музыка жизни, музыка философии, музыка истории. Что касается философии, то степень ее совершенства определяется тем, насколько идея присутствует в понятиях и сопрягаются ли они в простые гаммы или сливаются в нерасчленимую симфонию.

К настоящему времени нами создан мир, населенный прирученными смыслами, наполненный атмосферой общепонятности и общеизвестности. Знание, ведение, как духовное проникновение в истину, оттеснено на периферию прогресса и в ходу словечко «информация». Чем больше копится «информации», тем крепче иллюзия всезнания, тем сильнее привязанность к достигнутому, освоенному, понятому. Так нарастает когнитивная инерция, сознание все упорнее блокирует себя от выхода в неизвестное. Обыденность, повседневность давно уже стали всеобъемлющим горизонтом нашего исторического существования, и чудесам в нем места не осталось. По крайней мере, так казалось еще совсем недавно.

Но именно такое состояние дальше всего отстоит от того, чтобы длиться долго. Знаем ли мы на самом деле, чтo мы знаем? И не пора ли нам опасаться, что в любую минуту, на самой вершине успокоенности и самоуверенного всезнайства нас постигнет то отстранение от себя самих, тот нагрянувший «как тать в нощи» сдвиг сознания, когда известное обернется неведомым?

Да, впрочем, мы же знаем, что «процесс пошел», у многих растерявшихся «поехала крыша», но зарево Чуда встает над притихшим миром. Дух восстает из небытия, воскресает в образе личности, осознающей себя действительной субстанцией истории. Личность поднимается из праха социумной имперсональности, отрясает с себя лагерную пыль тоталитарного века. Надвигается и ширится небывалая революция – персоналистическая, открывающая пост-историческую эпоху человечества. Кардинальное отличие этой революции от социальной – в том, что массы остаются неподвижными, но в движение приходит человеческая личность. Масса, наконец, достигает своего идеала – обретает покой, масштабных социальных катастроф, потрясавших планету в первой половине столетия, уже не предвидится. Деятельный дух сегодня оставляет все безличные образования, будь то общества, государства, организации, партии или даже само человечество. Подлинным носителем исторических изменений в наши дни утверждает себя живая конкретная человеческая личность.

Если мне снова напомнят о том, что Создатель правит миром и людьми, я, конечно же соглашусь. Мне это известно, и чудом сие не считаю. Чудо, неизбывное, неисследимое – в другом: пришедший всемогущий Господь есть лишь свобода человека. Бог отпускает себя на свободу в иное себя: творится Личность.


ПРИМЕЧАНИЯ
1 С. Хоружий. Арьергардный бой. Мысль и миф Алексея Лосева. «Вопросы философии», № 10, 1992, с. 123.
2 А.Ф. Лосев. Диалектика мифа. М., 1990, с. 586.
3 А.Ф. Лосев. Философия имени. М., 1990, с. 20-21.
4 Там же, с. 29.
5 Г.В.Ф. Гегель. Энциклопедия философских наук, т. 1. M., 1975, с. 118.
6 А.Ф. Лосев. Философия имени. М., 1990, с. 166.
7 А.Ф. Лосев. Диалектика мифа. М., 1990, с. 579.
8 А.Ф. Лосев. Диалектика художественной формы. М., 1927, с. 31.
9 А.Ф. Лосев. Античный космос и современная наука. М., 1927, с. 10.
10 Г.В.Ф. Гегель. Наука логики, т. 3. М., 1972, с. 307.
11 .Ф. Лосев. Диалектика мифа. М., 1990, с. 537.
12 Там же, с. 552.
13 Там же, с. 550-551.
14 Там же, с. 561 562.
15 Г.В.Ф. Гегель. Философия религии, т. 2. М., 1977, с. 309.
16 А.Ф. Лосев. Диалектика мифа. М., 1990, с. 567.
17 А.Ф. Лосев. Музыка как предмет логики. М., 1927, с. 25.


© В.И. Ковалев


mail@hegel.ru © Hegel.ru, 2011–2013 Designed by Vikov